мать, женщина высоких моральных принципов, считает, что тебе лучше уйти от меня, потому как я на тебя дурно влияю, да и вдобавок не рожу ребёнка, о котором вся семья мечтает. Не рожу, Рома. Здесь не в желании дело, а в моих физических возможностях. Мы трахаемся, не вспоминая о защите, я громко булькаю, когда выталкиваю твою сперму. Там всё в тебе. У меня нет смазки, но только мужская семенная жидкость. А результат? «Внутри определенно всё стерильно». Проще развестись, уйти, бросить, изменить, чем оставаться верным. Ты знаешь…
— Побудем влюблённой парой без обязательств, — зачем-то предлагаю. — Тебе важно, что о нас говорят? В это не поверю. Ты всегда чихала на мнение толпы, даже десять лет назад ты говорила им в глаза, что «так сама хотела», а после голосила на моём плече и…
— Спасибо, что напомнил.
— Извини.
— Два дня продержались, — тяжело вздыхает. — Пара так себе, надо сказать. Зато кота повеселили, пока толкались задницами возле ванной комнаты, вытягивая короткую спичку лишь для того, чтобы прорваться, вылезти вперёд и забраться первым в узкую кабинку.
— Ты предложила! — я нагло напираю на неё. — Ты сказала, что готова забыть и прекратить агонию. А теперь…
Жутко неудобная машина. Хотя, возможно, мой рост не согласуется с автомобильной высотой, а комфортабельность, удобства и внутренняя отделка не приспособлены для того, что вытворяет рослый хрен, пока с компактного водительского кресла перебирается на заднее сидение.
— Сядь! — рукой с зажатой между пальцами сигаретой пытается остановить меня. — Назад, кому сказала. Юрьев!
Уверен, что чересчур раскачиваю машину, разгоняю крупный корпус, пока прикладываюсь головой о крышу, а локтями по дверям стучу.
— У тебя семь пятниц на неделе? — наконец-то плюхаюсь к ней на заднее, бедром стукаюсь о женскую коленку, обтянутую вареным джинсовым холстом, цепляюсь за сетку, наброшенную на обыкновенную трикотажную майку, под которой я, как ни прищуриваюсь, вообще не наблюдаю верхней половины нижнего белья. — Бюстгальтер, видимо, не для тебя?
— Оценил? — Оля грозно шикает. — Отвали!
Её стоящие мелкие соски? Всегда великолепны! А шары? Бывают больше, но к этому размеру я уже привык. У меня давным-давно запястья — крупные фаланги, все сочленения, песком забитые хрящи — под эти сисечки раздвинулись.
— Решила зайти с козырей?
— Это для Фролова, Юрьев. У Красова свои имеются. К тому же я не намерена гадить молоденькой девчонке, у которой в глазах стоят печаль и безответная любовь к неблагодарному по всем фронтам, упоротому, слегка пришибленному мужу.
— Надеюсь, бюстик всё-таки с тобой? — сощурившись, хихикаю.
— Бюстик? — ехидно кривит губы, пока ртом и носом выдыхает никотин, немного отворачиваясь.
— Лифон! — я, видимо, в ударе.
Пусть будет! Пусть где-то что-то будет, хоть и пока отсутствует.
— Обижаешь, — теперь вращая сигаретой у меня под носом, одной рукой копается в здоровой дамской сумке. — М? — указывает взглядом, побуждая внутрь заглянуть. — Элегантный нюдовый пуш-ап на мягких косточках. Хочешь потрогать или переодеть меня, встает в штанах желание?
— Лёль, — внимательно смотрю в её прекрасное лицо, — я не хочу разводиться. Я старомоден, потому что понимаю, как это всё неправильно. Можно? — протягиваю руку, чтобы обхватить или просто взять её за шею. — Я хочу поцеловать. Ты…
— У тебя сила, Юрьев. Даже если я скажу, что не хочу, разве это остановит?
— Остановит, — еложу большим пальцем по её щеке, а лбом притрагиваюсь к месту над женской переносицей. — Я не насильник. Я…
— Ты палач, Юрьев. Ты жестокий убийца. Пытался восстановить справедливость, а получил искривление в мозгах и общественное осуждение.
— Нет, — чуть слышно в женский нос произношу, прихватывая прохладный кончик. — Тёплая, родная. Я верю в справедливость, солнышко.
— Справедливость? — Ольга грубо хмыкает. — Ты из-за неё чуть по этапу не пошёл. Видимо, ничему из того, что сделал, так и не научился.
— Я научился любить тебя, ценить каждое мгновение, когда мы рядом, уважать тебя, прислушиваться, выполнять желания. Я…
— Господи, Юрьев, не порть момент. Разведёмся после очередной годовщины этой фирмы, — пытается свинтить и выкрутиться. — Не надо.
— Оль, давай обратимся к…
— Не помогает.
— Раньше помогало, — по-детски жалобно тяну.
— Казалось, Юрьев. Люди с высоким уровнем интеллекта способны обмануть систему. Я её обманывала.
— То есть? — хочу открыть глаза и не могу. Не получается.
— Ради тебя старалась.
— Что?
— Ты хотел получить старую жену, — я чувствую её прикосновения на свой скуле, затем по краю челюсти. Жена скребет ногтями кожу, специально задевая мочку, а также место между шеей и нижним краем уха. — Ром, возврата к прошлому не будет. Никакой психолог, психотерапевт или даже психиатр не сможет перезагрузить мои мозги. Понимаешь?
— Не надо перезагружать, — притрагиваюсь языком к женской щёчке. — Мне это и не нужно. Не отталкивай и будь…
— Мягче?
— Лёль… — просовываю руку, чтобы обнять её за талию. — Иди ко мне.
— Добрее? Покладистее? Безотказнее? Для всех удобнее? — выкручивается, упираясь кулачком в плечо.
— Я не это имел в виду, — как изголодавшаяся за пропитанием пиявка, присасываюсь к нежной коже. — Тише-тише.
— Мать хочет, чтобы ты попробовал с другой.
— Ты издеваешься? — впиваюсь пальцами ей в бок и прижимаюсь.
— Она права, Юрьев. Ты единственный сын. Ты охренительный мужчина, лучший, сильный, перспективный…
— А поласковее комплимента нет? — еложу носом натянувшуюся на шее кожу.
— Я не шутила, когда дала добро на эту девку.
— Что? — замираю возле выпирающей ключицы.
— Василиса — идеальная партия для Романа Юрьева. Молоденькая девушка, более того с высшим образованием. Она одобрена Марго. Я заметила на высоком лбу, высеченном из мрамора, жирную отметку «Породистая киса».
— Торгуешь мужем? — с неохотой отступаю.
— Понимай, как знаешь…
Жену не любят. Скорее, Лёлика весьма боятся или попросту не понимают. Здесь всем известно, что у Ольги Юрьевой довольно-таки специфическое чувство юмора и загадочный характер. О таком, если не ошибаюсь, говорят, в крови бурлит «сарказм на пятьдесят процентов», на ту же часть визжит «цинизм», а на довесок… Верховодит сучье бешенство!
Однако есть один товарищ, который от такого поведения ссытся кипятком, при этом подгибает укороченные лапки и лихо пляшет джигу. Вот так желает прикоснуться к той, о которой в народе говорят «неприкасаемая». Это наш умный, скорее, изворотливый, Сашенька Фролов, с которым моя Оля пятнадцать лет назад по долбаной случайности в старом офисе единолично познакомилась. Помню, как жена причитала, что дескать к ним завернул в обеденный перерыв жуткий хам, невоспитанное чмо, ещё мурло и прощелыга. Я прощёлкал эпизод эпичной встречи, но развитие их странных отношений полностью разворачивалось на моих глазах — тут без жутких тайн, каких-либо сокрытий или приключений.
— Лялечка, ты ли это? — с распахнутыми руками, повиливая бёдрами, чуть-чуть присев и сильно выгнув ноги колесом, к
