башку, шепчу.
— Кто бы сомневался. Не надо, когда хочу я, но с удовольствием, когда тебе е. ля приспичит.
— Я не сорвусь.
— Ты знаешь, — она, похоже, сильно возится, даже чертыхается и что-то несуразное стрекочет, — что хуже силы, грубости и хамства?
— Ты всё? — обращаюсь к Ольге профилем.
— Безразличие. Безразличие от того, кто безразличным — с его слов, конечно — быть будто бы не хочет, — шипит и бьёт ладонью по моей спине. — Иди на хрен, Юрьев. Это извращение, ей-богу. Целовать и спать со мной тебе религия Марго не запрещает, но посмотреть в мои глаза — табу, тяжёлый грех и мерзость, за которую ты будешь в геенне огненной сожжен. Уходи!
— Зачем смотреть, если я точно знаю, что там увижу, — дёргаю плечами, будто в лихорадке сокращаюсь. — Ты всё?
— Уверен?
— Это важно? — пытаюсь повернуться, но Ольга лупит по моим плечам и не разрешает. — Стой и не возникай, палач. Да-а-а, — уверен, что Лёлик задирает нос, — работа в этом месте будет круче, чем суточная смена шлюхи на проспекте. Юрьев?
— М?
— Уже можно повернуться.
Не успеваю выполнить — за это получаю небольшой тычок в плечо. Она обходит, специально натыкаясь, двигая бедром, размахивая рукой, жена наносит весьма болезненные удары в верхнюю половину моего тела.
— Я к шефу, — поравнявшись с письменным столом, наклоняется, чтобы взять с поверхности, заваленной бумагами, что-то важное, возможно, личное. — Иди к себе.
— Зачем? Костя не вызывал.
— Хочу договориться с ним о полноценном рабочем дне, потому как после обязательного развода с Юрьевым я останусь на бобах с маленьким ребёнком, который кроме тунца в какой-то вязкой жиже, ни черта не ест. Мне его не прокормить на зарплату за сокращённый наполовину будний день.
— Нам необязательно разводиться.
— Нет уж! — выпрямляется, удерживая сверхтонкий ультрабук, прижимает к груди, словно драгоценность, от которой в жизни многое зависит. — Это не то, что было мне обещано двадцать лет назад. Ты клялся…
— Что мы будем вместе! — приближаюсь, сокращая расстояние между нами.
— И где мы, Юрьев? Где угодно, но только не рядом.
— Вот же я, — протягиваю к ней руку. — Сожми и подойди.
— То есть я должна сделать первый шаг?
— Я подхожу, а ты отступаешь. Что не так? Считаю, что пора остановиться и не пятиться, словно…
— Я посещаю психолога, Рома, — жена выкатывает очень неожиданное признание.
Что? Не могу поверить. Устал сосредоточиваться, чтобы не пропустить молниеносные смены настроения.
— Но ты же сказала… Твою мать! Только два часа назад ты заряжала, что это абсолютно бесполезно, а сейчас…
— Я хочу избавиться от зависимости.
— От какой из? — прищурившись, нахально наступаю. — Не убегай, — ловлю жену почти на старте. — Стой!
— Я забыла, как жить самостоятельно, Юрьев. Боюсь одиночества. Зависимость от кого-то, от тебя, например, жутко напрягает. Это ужасно. Страшнее, чем бесконтрольное курение и бокал вина сначала за завтраком, потом за обедом, а напоследок — вместо чашки кофе.
— Ты шутишь?
— Нет.
— Ты два дня назад вопила о том, что не одна и замужество тебя даже забавляет под соответствующее настроение, а теперь всё внезапно переменилось. Ни хрена не понимаю.
— И не поймёшь! — она, по-моему, вызов мне бросает. — С восемнадцати лет я не имею собственного угла, именно с того дня, как вышла замуж за тебя. Я перестала быть полноценным человеком. Квартира твоих родителей, потом съёмные палаты в том мерзком городе, теперь вот здесь. Наш угол куплен…
— Это совместно нажитое в законном браке! — шиплю, будто защищаюсь. — Мы купили её на честно заработанные деньги. У тебя есть рабочий кабинет, спальня, большая комната…
Она подхватывает, потому как я внезапно странным образом ломаюсь:
— И детская. Боишься вслух сказать? Юрьев, вот об этом я и говорю. Всё, что связано со мной, тебя пугает. Боишься посмотреть, потому что…
— Я не хочу смотреть в глаза женщины, которая мне желает смерти, — потупив взгляд, сиплю, проглатывая окончания. — Твоё лицо останется в моей памяти улыбчивым, родным, расслабленным, умиротворенным в моменты нашей близости. Я не машина, Юрьева! Я хочу любить жену, которая не ненавидит.
Оля, кажется, не слышит, но зато настойчиво бубнит:
— А в свои двадцать три лишилась матери! Сколько прожила эта несчастная женщина, когда, отдав долг омерзительному обществу, вышла наконец-то на свободу. Два года? Два с половиной всё же? Отец споил её и ни хрена не сделал, когда она заканчивала жизнь самоубийством в ванной комнате. В мои же двадцать четыре сдох её законный, черт возьми, растлитель, ушёл к своим сопляшникам козёл, угробивший женщину, у которой кроме бутылки после отсидки по непростой статье ни хрена существенного не осталось. Папа умер, а я, ненавистная мегера, не проронила ни одной слезинки.
— Оля! — держу за подрагивающие плечи, оголившиеся из-за опустившейся ей на талию крупной сетки. — Я с тобой и я смотрю!
— А в двадцать восемь меня убили в той квартире… Рома, тебя слишком много в моей жизни, — к груди сильнее прижимает ультрабук. — Конец. Прости, пожалуйста, я снова не сдержалась.
— Довольно, — упираюсь каблуками в пол, тяну её, удобнее перехватываю тонкую ручонку и таращусь, как баран на новые ворота, вот так хочу всмотреться в её сильно покрасневшее лицо, сокращающееся в безобразной судороге. — Я смотрю! Оля, я смотрю. Ну…
— Ляля в порядке? — упёршись локтями в балконные перила в десятый раз талдычит Сашка. — Ромыч, приём?
— Да, конечно, — мгновенно оживаю, чтобы стряхнуть пепел сигареты. — Видимо, неполный день превратится в полноценный. Рвётся работать, Фрол.
— Она великолепна, — хмыкает начфин, — когда не раскрывает рта, конечно, — сразу добавляет. — Думал, там совсем дистрофик или что-то типа смерти на ножках, а Лялечка в соку. Почему отказывалась от встреч?
— Саш… — затягиваюсь никотином, — я хочу кое-что рассказать, но это останется только…
— Между нами? — он поворачивается, становится к улице спиной и утыкается задницей в просветы между металлических трубок.
— Я ей никогда не изменял, — зачем-то выкатываю первое признание.
— Неинтересно, Юрьев.
— Что это значит?
Откровенно говоря, чуть-чуть обидно. Я специально создавал образ обиженного собственной женой, чтобы утихомирить разговоры на рабочем месте. Муж — козёл, не способный совладать с постоянно раскрывающейся ширинкой, а жена — бедняга, от стыда не знающая куда направить взгляд, чтобы не встретиться с большим количеством осуждения, жалости и сопереживания.
— Вы разбежались? — подталкивает разговор.
— В некотором роде. Саш…
— Не наше дело, Юрьев, — отрицательно мотает головой. — Но хочешь наблюдение?
— Не знаю, — плечами пожимаю, пока прокручиваю в банке сигарету.
— У тебя на лице написано: «Я так её люблю, что готов весь мир к ногам прекрасной возложить. Убью за Олину слезинку, раздавлю за мерзкий взгляд, урою каждого, кто к
