Труды Бэкона отличает живость стиля, редкостная для эпохи расцвета схоластики, а благодаря своему нетерпению, сочетающемуся с необъяснимой прозорливостью, брат Роджер подчас делает поистине удивительные предсказания.
«Во-первых, я расскажу вам, — пишет он в одном из писем, — об удивительных делах искусства и природы. Затем я опишу их причины и форму. Никакой магии в этом нет, ибо магия слишком низменна по сравнению с такими вещами и недостойна их. А именно: можно делать навигационные машины, гигантские корабли для рек и морей. Они движутся без помощи весел; один-единственный человек может управлять ими лучше, чем если бы на борту была полная команда.
Далее есть также повозки, которые движутся без лошадей и с колоссальной скоростью; мы полагаем, что таковы были боевые колесницы древности, оснащенные серпами.
Можно также делать летающие машины. Сидящий посередине человек управляет чем-то, от чего такая машина машет искусственными крыльями, как птица.
Можно сделать маленький прибор для спуска тяжелых грузов, очень полезный на крайний случай. С помощью машины высотой и шириной в три пальца, а толщиной и того меньше, человек мог бы уберечь себя и своих друзей от всех опасностей тюрьмы, и мог бы подниматься и опускаться.
Можно сделать и такой инструмент, с помощью которого один человек сможет насильно тащить за собой тысячу упирающихся людей; точно так же он может тянуть и другие предметы.
Можно построить машину для подводных путешествий по морям и рекам. Она погружается на дно, и человеку при этом не грозит никакая опасность. Александр Великий пользовался таким приспособлением, о чем сообщает астроном Этик. Такие вещи делались уже давно и делаются до сих пор, за исключением, пожалуй, летающей машины. […]
И бесчисленное множество других вещей такого рода можно произвести: например, мосты через реку, которые держатся безо всяких свай, и прочие приборы и приспособления, изобретательные и неслыханные».
Стоит ли удивляться, что Бэкону приписывались самые разнообразные изобретения и открытия: порох, очки, телескоп и т. д.
При этом сомнений в существовании магии у него было ничуть не больше, чем у его современников. Бэкон признавал и то, что отличить черную магию от науки не так-то просто. Он считал, что натуральная магия, используемая во благо, имеет право на существование. И если мы очистим его тезисы от тонкостей, с одной стороны, и от грубых упрощений — с другой, то обнаружим, что концепция этого схоласта не так уж далека от представлений античных философов: магия, применяемая для благих целей, позволительна и именуется натуральной магией; черную же магию, действующую во зло, следует осудить и отвергнуть.
Алхимия, — утверждает Бэкон, — родственна физике. Она имеет дело с цветом и прочими субстанциями, с горением асфальта, с солью и серой, с золотом и прочими металлами, и хотя Аристотель ничего не писал об алхимическом искусстве, его необходимо изучить для понимания натурфилософии и теоретической медицины. С помощью алхимии можно делать золото, а следовательно, искусство Гермеса способно пополнить государственную казну. Кроме того, оно продлевает жизнь человека. Но в области алхимии работают лишь немногие, и еще меньше таких, кому удается производить опыты, продлевающие жизнь. Этого искусства достоин лишь мудрейший, тот, кому ведомы тайны орла, оленя, змеи и феникса — животных, возвращающих себе молодость при помощи сокровенных свойств трав и камней.
«Питьевое золото», согласно Бэкону, следует растворить в некой таинственной жидкости, приготовить которую умеют лишь особо одаренные ученые мужи. Такое золото лучше того, что встречается в природе, и того, что изготовляют алхимики. Если его правильно растворить, оно окажет поистине удивительное действие. В раствор следует добавить множество разнообразных ингредиентов. Необходимо «то, что плавает в море… а также то, что растет в воздухе, цветок морской росы». Затем нужна гвоздика — смесь листьев и частичек одревесневшего стебля с небольшой долей цветков. Далее следует добавить то, что море выбрасывает на сушу, — серую амбру. Наконец, самый важный ингредиент — змея, о чем упоминает еще Аристотель. Тирийцы ели змей, приготовляя их особым образом со специями. И последний штрих — косточка из сердца оленя, ибо олень — символ долголетия. Здесь Бэкон вновь обращается к магическому принципу: подобное производит подобное. Животное, символизирующее долголетие, должно продлить человеческую жизнь! Брат Роджер считает эту смесь превосходным лекарством от старости и от всех болезней. Он убежден, что с ее помощью можно продлить жизнь на несколько сотен лет. Он лично знает человека, «у которого есть бумага от Папы, подтверждающая, что он воистину достиг возраста патриарха».
Бэкон полагает, что столь невероятные вещи вполне адекватно доказываются таким расплывчатым сообщением. А его слова о теоретической алхимии едва ли порадуют того, кто желал бы изучать таинственное искусство Гермеса. Бэкон пишет, что в этом искусстве разбираются очень немногие. Эти избранные не только не желают делиться своими познаниями, но и вообще не хотят находиться среди тех, кого считают глупцами, — ибо последние лишь играют словами закона и плодят софизмы. Настоящие алхимики терпеть не могут тех, кто отделяет философию от теологии. Кроме того, — добавляет Бэкон, — алхимические операции сложны и требуют больших расходов, а потому даже многие из овладевших этим искусством не могут практиковать его из-за недостатка средств. Да и книги по алхимии написаны языком столь запутанным и туманным, что понять их почти невозможно. Своими элитарными установками Бэкон способен вывести из себя даже терпеливого читателя. Он восхваляет науку, описывая почти непреодолимые трудности, которые стоят на пути у желающего заняться ею, и с презрением отвергает магию и все ненаучные методы. Кажется, его мечта — чтобы все знание сосредоточилось в руках у нескольких избранных «сверхлюдей», а еще лучше — у него одного.
Объявив, что все человеческое знание зависит от математики, Бэкон утверждает, что благороднейшая из областей математики — астрология, которая должна находить применение и в медицине, и в алхимии, и предсказаниях будущего. Особенно она полезна в политических делах: если бы мудрецы внимательнее наблюдали за звездами, недавно начавшиеся войны можно было бы предотвратить. Физический облик человека определяется небесными телами в момент рождения; но и в дальнейшем от звезд зависят все перемены, которые с ним произойдут: «В соответствии с различными сочетаниями звезд человеческое тело всякий час меняется и побуждает душу к различным действиям».* Впрочем, звезды только склоняют и побуждают человека к той или иной судьбе, но не предопределяют ее, ибо человек наделен свободной волей. Бэкон пишет:
В соответствии с тем фактом, что некоторые знаки — огненные, горячие и сухие, некоторые тела также воспринимают эту огненную природу. Из-за этого их называют марсианскими, по имени этой планеты, а также связанными с природой Овна, Льва и Стрельца. Тот же принцип верен в отношении прочих характеристик тел, знаков и планет. Однако поименовать и отметить каждую вещь по отдельности в соотношении с планетами и знаками — дело довольно трудное, и исполнить его невозможно без помощи Иудейских Книг.
Подобно рабби Моисею Маймониду (1136 — 1204), Бэкон верил, что основной источник астрологических знаний — Священное Писание. Благодаря этому изучение звезд и их влияния на земные дела становилось вполне легитимным занятием. Но точку зрения Бэкона разделяли далеко не все: вопреки растущему влиянию астрологии на средневековую ученость, официальное отношение церкви к науке о звездах было скорее отрицательным. И все же Бэкон подразумевает, что философия (которую он отождествляет с математикой и астрологией) в конечном счете приведет к тем же выводам, что и теология, и подтвердит последнюю. Мало того, он утверждает, что без астрологии — или философии — доктрина церкви неполна. В своем знаменитом трактате «Opus Majus» («Большой труд», или «Великое Делание») Бэкон говорит: «Если наносится ущерб философской истине, то тем самым терпит убыток и теология, задача которой состоит в том, чтобы использовать могущество философии — не абсолютное, но ограниченное надзором Церкви, — в руководстве государством верующих и для обращения предопределенных к тому неверующих…» А насчет теологов, возражавших против таких идей, Бэкон замечает: «Но заблуждения их не ограничиваются тем, что по невежеству своему они осуждают знание будущего, добытое математиками: из-за части, отрицаемой ими по причине невежества, они осуждают и целое». Так Бэкон вновь отваживается на довольно опасную похвальбу.
Брат Роджер верил в силу изреченного слова, объясняя это так:
