а над ним трудолюбивыми пчелами жужжали-порхали юркие вертолетики Сил самообороны. Когда бесхозный левиафан повернулся ко мне другим боком, я увидел те же утренние буквы: «Г», «Н», «О», «П», «О». «Огнеопасно», – заключил я, после чего все мои связи с внешним миром оборвались.
Глава 8
Воскресенье началось для меня тем же, чем закончилась пятница. Сквозь многотонную тяжесть нездорового сна до моих так и не показанных (спасибо Ганину) вчера врагу мозгов, до моих затаившихся в глубине чудом уцелевшего черепа рецепторных узлов пробился настойчивый писк мобильника. Я вдруг испытал ощущение, которое переживаю крайне редко, а по правде говоря, никогда до этого не переживал. Сознание мое потянулось было к этому зловредному устройству, обеспечивающему мне связь с внешним миром, но тело усмехнулось и тихонечко прошептало: «Фиг тебе!» Я не мог двинуть ни одним своим членом, что, правда, в полном одиночестве не так уж и постыдно, но все-таки. Окаменевшие мускулы при попытке двинуться хотя бы на миллиметр отзывались дикой болью и непреклонно оставались неподвижными, любые поползновения двинуть головой влекли за собой такую адскую боль, что я вдруг стал перебирать в памяти представителей нашего рода, наложивших на себя руки из нежелания сдаваться смертельному недугу.
Мобильник умолк, так и не дождавшись моей благосклонности, зато почки напомнили о себе. Я прикинул, что причина моей неподвижности не столько в разбитости мышц (это же не кости, в конце концов, ну нельзя мускулы разбить!). сколько в их неразмятости. Надо их разогреть, размять, и тогда движения плавно потекут сами собой. Я стал пыжиться и напрягаться изнутри, поочередно загоняя энергетические импульсы в мускулы ног, живота и рук. Через две-три минуты этой мазохистской и поэтому, надо сказать, весьма болезненной процедуры я уже мог потихоньку двигать конечностями, а через десять минут заскрипел и сел на постели.
Электронные часы, встроенные в прикроватную тумбочку, показывали пять минут восьмого, что меня обрадовало, поскольку опаздывать на летучку к Осиме я не планировал. Медленно, чтобы не спугнуть хрупкое вдохновение, я сполз на пол и на четвереньках двинулся в сторону санузла. Добравшись до него, я схватился руками за косяк двери и стал медленно подниматься. Чудо случилось, и ноги меня не уронили.
Отдав долг многострадальным почкам, я принялся рассматривать себя в зеркало и решать вопрос с бритьем. В конце концов я решил, что манипуляции с бритвенным станком окончательно вернут моим рукам упругость, и начал выдавливать из привезенного с собой тюбика желе для бритья.
Как только я выполз из ванной, на столике затрещал гостиничный телефон. Звонил осимовский Сато.
– Господин майор, доброе утро! Как вы себя чувствуете?
– Чувствую себя, чувствую, – проскрипел я в трубку. – Спасибо за беспокойство.
– Вы на совещании у Осимы-сана будете?
– Только в том случае, если вы меня отсюда заберете.
– Я уже внизу, у входа, жду вас в машине.
«Расторопный вы наш», – подумал я про себя, а вслух ответил:
– Хорошо. Только мне бы кофейку выпить…
– Время есть, Минамото-сан, вы можете спокойно позавтракать в ресторане. Нам нужно выехать отсюда в семь пятьдесят.
Я покосился на часы, они показывали 7:35. Ничего себе, «спокойно»! Есть не хотелось, но без кофе было не обойтись. Я достал из дорожной сумки запасные джинсы и рубашку с коротким рукавом, впихнул в них свое все еще не очень послушное тело и направился к двери.
В коридоре я наткнулся, естественно, на Ганина, который, судя по занесенному кулаку, собирался долбиться в мою дверь.
– Ну что, Такуя, как оно? Ноги, я гляжу, таскаешь, значит, не все так уж плохо на сегодняшний день.
– Да-да, не все. Билета только на самолет с серебристым крылом нет, а так все в норме.
– Киновед ты мой образованный… И куда это ты направляешься?
– В ресторан кофе пить. Ты уже позавтракал?
– Как я мог без тебя позавтракать? Я как раз к тебе шел, чтобы взять тебя под белые ручки и доставить к столику с белой скатертью!
– Ну доставляй давай, у меня времени в обрез.
В ресторане, как всегда и везде в наших гостиницах европейского типа, был утренний шведский стол. Я ограничился двумя булками со сливочным маслом и клубничным джемом, а Ганин набегался по раздаточным столам, ублажая свою утробу горами хрустящего бекона и трещащих сосисок.
– У тебя какие планы теперь, Ганин? – поинтересовался я, наблюдая за тем, как сэнсэй уписывает за обе щеки картофельную котлету, по которой сверху он размазал омлет.
– Дело одно есть, – по-японски прикрывая ладонью набитый рот, ответил Ганин. – А что?
– Ты вечером давай дуй домой. Нечего тебе здесь оставаться. Вчера пронесло – неизвестно, как сегодня все повернется. Приедешь в Саппоро – позвони Дзюнко, скажи, так, мол, и так.
– А ты что, позвонить не можешь?
– Могу, конечно. И позвоню. Просто я не знаю, что ей сказать насчет возвращения в Саппоро.
– А какие перспективы?
– Как какие? Я отвечаю за следствие, и пока убийцу не арестую, домой уехать не могу.
– А когда арестуешь, что будет?
– Когда арестую, сдам его Осиме, он здесь за все арестантско-следственные дела отвечает.
– И сможешь уехать?
– В принципе, да. Я здесь тогда буду не нужен. Все бумаги я и в Саппоро могу написать и сюда Осиме прислать.
– А вообще-то, у тебя обратный билет есть?
– Есть. На ночной, который в полпервого отходит.
– А-а-а… Как у меня. Мне сегодня с утра полицейские ребята его принесли… Ну тогда, может, вместе и поедем.
– Вряд ли.
– А может, убийца уже тю-тю.
– В смысле?
– В смысле, сел на ржавый пароход и весь вышел.
– Осима порт закрыл, на дорогах патрули, в городе весь штат полиции на улицах в штатском. Не думаю…
– Хорошо-хорошо… Ты-то сейчас куда?
– К Осиме на планерку.
– Понятно. Тогда попозже по сотовому созвонимся, идет?
– Идет. Он идет, она идет, ты идешь, и я иду.
Имитируя гипертрофированное чувство собственного достоинства, я не спеша поднялся со стула и повлекся к выходу.
Прилежный Сато терпеливо ждал меня в черно-белой «Тойоте» у дверей гостиницы. Когда я запихнул свое измученное службой на благо японского отечества тело в тесноватый и неуютный казенный салон, он быстро скосил глаза на панель приборов в район часов, чтобы отметить мое опоздание. Мне пришлось отреагировать на его проницательный взгляд.
– Извините, сержант.
– Ничего-ничего. Только две минуты. Успеем.
И он тронул машину по пустынным еще улицам Немуро. Несмотря на восемь часов утра, городок продолжал спать и видеть сны. Прохожих практически не было, машин – тоже. Одно слово: воскресенье.
Но как только мы подъехали к зданию управления, воздух наполнился ароматом бурной деятельности и тираноборческим
