за то, что она выкинула его из бара и запретила появляться снова.
Ее бывший парень, который тоже иногда захаживал. Своими татуировками и крутым панковским прикидом он немного напоминал мне Макса. У меня отвратительно сводило челюсть от одной этой мысли; рана в сердце по-прежнему ныла, как шрам на руке, который болел даже спустя много лет.
Форум был в восторге от такого количества новых подозреваемых. Конечно, никто об этом так не писал, но я знала. Потому что сама была в восторге. Если раньше мне казалось, что жизнь подходит к концу, то очередной труп стал новым началом.
Если бы тело Келси не выбросили в канаву, ее смерть никогда бы не связали с убийствами других четырех женщин. Ее окружало слишком много мужчин – мужчин с большим количеством мотивов и алкоголя в крови. Загвоздка была именно в канаве. В ней и еще в характере ранений Келси, совпадавших с ранениями других женщин – вплоть до деталей, которые скрывались от широкой публики, чтобы детективы могли использовать их как туз в рукаве. Это как найти мышь в доме, когда одна мышь уже поймана в мышеловку. Все, как всегда, было гораздо сложнее, чем казалось изначально.
Наше с убийцей расхождение во времени одновременно и радовало, и удручало. Если бы я осталась в канаве подольше, то смогла бы узнать его личность. С другой стороны, останься я подольше, то могла бы уже быть мертва. Женские смерти продолжали концентрироваться вокруг меня. Уильям был моим парнем, да, но с женщинами у меня складывался какой-то иной тип отношений, которое общество отказывалось называть. Как больно находиться вплотную к разгадке, не имея возможности открыть истину!
Я не могу понять, как Келси Дженкинс связана с происходящим. Иногда мне кажется, что в тебе живет сразу два человека: любовник и убийца, заключенный в тюрьме, и маньяк на свободе. Вопрос в том, как ты можешь убивать, находясь за решеткой? Вопрос в том, был ли ты вообще когда-нибудь убийцей? Вопрос в том, какое место здесь отведено мне?
Я очень долго стояла под душем, используя все возможности гигантских гостиничных нагревателей для воды, чтобы смыть с себя следы канавы.
Конечно, я останусь с тобой вне зависимости от исхода процесса, – написала я Уильяму, хотя с каждой буквой во мне росли сомнения.
32
Я не до конца понимала значение слов Уильяма про ужас чистилища, пока мне самой не пришлось ждать окончания рассмотрения дела присяжными. Они продолжали обсуждение, хотя Келси уже была мертва, ее тело вскрыто экспертами, а подозреваемые допрошены полицией.
Я начала собирать вещи, закидывая в сумку по паре футболок в перерывах между просмотрами шоу про ремонт по телевизору. Каким-то образом количество вещей увеличилось, хотя я не помню, чтобы ходила в Джорджии по магазинам. Со мной всегда так бывает – барахло просто накапливается вокруг, хочу я этого или нет.
В паузах между попытками сборов я упражнялась по видео Джилл и подолгу принимала душ. Это было как ждать звонка от мужчины. Они никогда не звонили, если я просто сидела и пялилась в телефон. Они всегда чувствовали мое отчаяние. Нет, мне надо было чем-то заниматься. Скорость вынесения присяжными вердикта была прекрасной иллюстрацией поговорки «обещанного три года ждут».
Я лежала в своей футболке с «Ревущими Тюленями» и жевала «Читос», лениво листая форум, когда всплыло объявление, что присяжные вынесли вердикт. Я взвизгнула и вскочила с кровати, разбрасывая сырные крошки.
Я оделась так, будто Уильяму вынесли смертный приговор и я была его последней трапезой. Я надела неудобный лифчик, выгодно подчеркивающий грудь, платье, едва удовлетворявшее формальным требованиям к внешнему виду в здании суда, и шпильки такой высоты, что мне пришлось взять запасную пару обуви, чтобы сесть за руль. Я не имела никакого отношения к финальному приговору. Тут все решали юристы, присяжные, судья, а прежде всего – мертвые женщины. И все же я хотела приписать результат в том числе и собственной персоне. Хотя мой наряд, мой макияж и прическа никак не могли повлиять на исход, я вела себя так, будто это было иначе. Мне хотелось быть чем-то большим, чем сноска на полях в саге об Уильяме Томпсоне. Как минимум одну главу в неизбежном переложении его истории для широкой публики должны посвятить мне.
Зал суда гремел как полчище цикад перед закатом. Сестра Джилл уже плакала. У нее были красные глаза и пустой взгляд.
– Она выглядит даже слишком худой, – шепнула мне Дотти.
Я сомневалась, что хоть какой-то результат принесет ей облегчение. Ее сестра все равно навсегда останется мертвой.
Трипп сидел в окружении друзей Анны Ли. Ходили слухи, что он начал встречаться с ее лучшей подругой, но они не были ничем подкреплены. Вне зависимости от того, правда это или нет, не мне было его судить.
Родители Анны Ли склонили головы в молитве, а мать Эммы вцепилась в носовой платок так, будто хотела разодрать его на части. Мы находились в помещении, полном людей, которые не знали, как дальше жить свою жизнь.
Уильям выглядел так, как выглядел всегда: привлекательно, но немного нервно. Я вспомнила слова Бентли, что он – человек с двумя лицами: одно принадлежит обычному человеку, а другое – монстру. Я взглянула на затылок Уильяма с полным осознанием, что сейчас в последний раз вижу его с такого ракурса. Мне всегда с трудом давалось подведение итогов; я никогда не могла принять окончательный результат, пока финал действительно не наступал. И тут все было точно так же. Я не могла представить себе жизнь без Уильяма – или, скорее, не могла представить ее без суда, без форума и без писем в моем почтовом ящике.
Я фантазировала о том, чтобы подойти к Уильяму. Я бы непринужденно встала с места, чтобы никто не разгадал моих намерений, а потом, когда стало бы уже слишком поздно и я оказалась совсем близко, я кинулась бы к нему бегом. Уильям встал бы, чтобы обнять меня, и его дыхание было бы мятным и сладким. Наступил бы момент эйфории, а за ним – резкий взрыв боли в спине, потому что меня бы подстрелили полицейские, выстроившиеся по периметру суда. Я упала бы на пол. Уильям бы закричал: «Ханна! Ханна!» – и мое последнее воспоминание было бы о моем имени на его губах. Врачи скорой подбежали бы ко мне, но слишком поздно. Я уже была бы мертва.
Образ получился очень романтичным. Прямо как во второй книге «Сумерек»,
