сорвал с нее той ночью в спортзале.
Воспоминания о ее обнаженном теле вспыхнули в сознании, заставив меня внутренне усмехнуться.
— Да? — спросил я, балансируя на грани потери контроля. Слоан держала меня за яйца, даже не подозревая об этом.
Она перетасовала карточки, выравнивая их в руках.
— Если вопрос мне не понравится — отвечать не буду.
— Договорились, — сказал я, поднимаясь и прислоняясь к стене. Взгляд Слоан медленно прополз от моих ботинок до глаз, и лишь тогда она осознала, что я это заметил. — Давай, — подбодрил я, делая вид, что не замечаю вечного напряжения между нами.
Ни одна женщина в Ковене никогда не вызывала во мне ничего подобного. Я имею в виду, что медсестры могли меня завести. Нет ничего сложного — без каламбура — в том, чтобы возбудиться и заняться сексом. Но со Слоан всё было иначе. Даже глядя на её пальцы, сжимающие карточки, я чувствовал, как кровь разогревается в жилах.
Мне хотелось, чтобы её руки касались меня.
А ещё — прижать их над её головой и заставить извиваться подо мной, входя в неё с той яростью, что копилась во мне с той секунды, как я увидел, как она трогает себя на моей кровати. Это было нереально горячо.
— Назови три главных идеала эпохи Романтизма.
Я оттолкнулся от стены и зашагал по комнате, делая широкие шаги — лишь бы не броситься на неё.
— Свобода… — Не самое сложное слово. Единственное, чего я жаждал с тех пор, как оказался у Ричарда. — Воображение… и чувства.
— Моло…
— Моя очередь, — перебил я. Её рот закрылся, спина выпрямилась — она готовилась к худшему. — Какой твой любимый цвет?
Она стала собирать волосы в высокий хвост, обнажая тонкую шею, которую я целовал той ночью. Крошечные серёжки в ушах ловили свет от лампы.
Она милая.
Я замер, осознав: чёрт, я вообще когда — нибудь называл что — то «милым»?
— Любимый цвет? — переспросила она. — И это всё?
— Просто интересно, — пожал я плечами.
— В детстве мне нравился бирюзовый. А теперь — чёрный.
— Чёрный? — Я остановился прямо перед ней. — Логично.
— Это почему же? — Она смотрела на меня снизу вверх, и в её вопросе чувствовалась настороженность.
— Чёрный цвет притягивает тех, кто что — то скрывает.
Её щёки расслабились, а во взгляде появилось что — то вроде любопытства.
— Правда? Ты действительно разбираешься в значениях цветов или просто придумываешь на ходу?
— Разбираюсь. Однажды в Ковене мне приснился кошмар… — Голос стал тише, когда я повернулся к ней спиной и снова зашагал по комнате. — Со мной была Джорни. Она прокрадывалась ко мне в комнату, и мы просто лежали на кровати молча, по разные стороны.
— Да… — Слоан говорила тихо, и я цеплялся за каждый её звук. — Она рассказывала мне об этом.
— В общем, я был в таком же состоянии, как и той ночью с тобой — весь на нервах, сердце колотится, пот льётся градом. И вдруг она нарушила тишину, спросив, какие цвета были в моём кошмаре. — Я усмехнулся, качая головой. — Я не понимал, зачем она спрашивает, но всё равно ответил. А потом она начала объяснять значение каждого цвета. Говорила, что одна из пациенток психушки якобы знала магию. Гадала по рукам и всему такому — могла толковать сны, цвета, предсказывать будущее.
Слоан тихо рассмеялась, и я тут же перевёл взгляд на неё.
— Афина. Джорни рассказывала нам о ней. Мы устроили девичник после всего этого, и она пыталась гадать нам по рукам.
Я улыбнулся, глядя на её выражение лица — хотел бы засыпать под этот образ, чтобы, возможно, больше не просыпаться в поту и дезориентации.
— Да, Афина. Так я и узнал о значении цветов.
— И что же означает чёрный? Почему тебе кажется логичным, что он мой любимый?
Я пожал плечами:
— Много чего. В твоём случае — тайну, поэтому я и сказал, что его выбирают те, кто что — то скрывает.
Она отвела взгляд, зная, что это правда.
— Но он также может означать смерть, зло, власть, контроль.
Её брови сдвинулись, словно она глубоко задумалась, прежде чем взять следующую карточку:
— А какой твой любимый цвет?
— Чёрный. Но не по тем же причинам, что у тебя.
Наши взгляды встретились — и в этот момент её телефон снова завибрировал, прервав всё.
— Опять родители? — спросил я, прекрасно зная, что это не они.
Ещё до нашего первого занятия, когда Слоан ушла вглубь библиотеки после разговора с Джеммой, та посмотрела на меня и сказала: «С ней что — то не так».
Но чего моя сестра не знала — так это того, что со Слоан было много чего не так.
И кое — что касалось лично меня.
Слоан проигнорировала и меня, и телефон, продолжив читать следующую карточку.
Мы играли ещё почти час, пока она не решила помыть руки после того, как доела мои Читос — один из лучших даров жизни, который я открыл для себя после Ковена, где у меня были лишь объедки из столовой.
Едва дверь ванной захлопнулась, раздался щелчок замка — будто она мне не доверяла. Что было справедливо, ведь стоило ей скрыться из виду, как я тут же наклонился к кровати и схватил её телефон, который она переводила в беззвучный режим уже трижды за этот вечер.
Повертев устройство в руках, я провёл пальцем вверх и начал подбирать пароль.
Дело в том, что я чертовски наблюдателен — причём чаще всего люди даже не замечают, как я запоминаю всякую ерунду. Я мысленно воспроизвёл движения её пальцев, когда она разблокировала экран без распознавания лица. Такие моменты были редки, но мне хватило пары раз, чтобы вычислить комбинацию.
Вверх, вниз, вверх, вниз — влево.
0–2–0–7. Неверно.
8–2–0–7. Неверно.
8–2–8–7. Неверно.
— Чёрт.
Я попробовал в последний раз, мысленно фиксируя уже испробованные комбинации на случай, если это не сработает до её возвращения. Это определённо было пересечением границы, но именно этим я всегда и занимался. Я переступал черту и редко когда потом сожалел об этом.
8–2–8–4.
На экране появился фон с фотографией Слоан и Джеммы — в груди что — то резко кольнуло. Слоан обнимала мою сестру, их лица были прижаты друг к другу, обе застыли в середине смеха. Это кольцо в груди внезапно сдавило ещё сильнее.
Я замер, прислушиваясь к звуку воды из — за двери, затем быстро открыл список пропущенных вызовов. На экране высветилось: «Неизвестный».
Пальцы сами потянулись вверх — по шее уже струился пот. Господи. Этот
