Я же, захлебываясь и кашляя, потому что из глаз, из носа и даже из глотки моей непрерывно извергалась штага, говорил, что нет, Домовушечка, что я буду, буду носить кожушок, что я – неблагодарная скотина, и что я это только сейчас понял, и что меня никто не любит, кроме него, Домовушечки, а я это не ценил, но теперь понял свою ошибку – нет! Преступление! Потому что это преступление – не ценить то обстоятельство, что ты любим! Я понял, и раскаиваюсь, и всегда буду слушаться Домовушечку, и ценить его, и уважать, и, конечно, любить…
В общем, сцена получилась очень сопливая.
Вернувшийся с прогулки Ворон некоторое время наблюдал за нами с брезгливым интересом, потом хрипло прокаркал, что это у меня обычная реакция на психологическую перегрузку и что Лада была, как всегда, права, когда настаивала на строгом режиме и сокращении, вернее, дозировке учебных часов. Домовушка сердито посмотрел на Ворона, сказал ему, чтобы летел к себе в кабинет, потому как все, что случилось, случилось по его, Ворона, вине. («Все через тебя, птица ты беспощадная, меры не знающая, Коток-то наш слабенький, так ведь ему и надорваться недолго, так что лети-ка ты, наимудрейший, к себе и не тревожь наши раны. А то как бы тебе не досталось».) Ворон пожал плечами, то есть крыльями, и удалился. А мы с Домовушкой, вконец примиренные, обнялись, поцеловались и еще немного поплакали. Теперь уже спокойно поплакали, без истерик. И надо вам сказать, что слезы эти принесли мне неимоверное облегчение. Я словно испытал моральное, нравственное очищение. И теперь, чистенький, я всех любил, всех, без исключения, в нашей квартире и за ее пределами, даже мою врагиню, кошку-бродяжку. И раскаивался в том, что прежде думал о ком-либо плохо, с раздражением и осуждением. Даже нездоровое с изрядной примесью злорадства любопытство Жаба не злило меня сейчас – я понимал, как мало у него иных развлечений, ведь он, Жаб, лишен многих и многих удовольствий, не только человеческих, но и доступных мне, коту. Он не мог, как я, выходить на прогулку, когда ему захочется, ему не чесали (из опасения повредить нежную кожу) спинку и шейку, ел он то, что дают, и не мог, как я, иногда разнообразить свой стол… А то, что чужие переживания вызывали у него нездоровый интерес – ну что же, он не виноват, ему просто не хватало интеллекта, чтобы развлекаться как-то иначе. Чтением книг, например.
С прогулки пришел Пес. И его, нашего Пса, верного друга и защитника Лады, любил я тогда и понимал, как никогда прежде, всю глубину его неразделенной любви и весь смысл его бескорыстного служения даме своего собачьего сердца… Да, я любил его в тот момент, но, как выяснилось чуть позже, я несколько погорячился То есть возлюбил его преждевременно.
Не успела Лада прийти с работы, как Пес настучал на нас с Домовушкой. И не только (и даже не столько) на нас, сколько на бродячую кошку, которая, по его словам, одна только и была виновата в моей истерике.
Лада, с ее горячим нравом и привычкой немедленно реагировать на всякого рода неприятности и рубить сплеча при решении любых проблем, если эти проблемы не были связаны с ней лично, призвала меня пред свои светлые очи.
– Что я слышу, Кот! – воскликнула она, снимая курточку и шапочку (Пес наябедничал так скоропалительно, что она даже раздеться не успела). – Что мне рассказывают? Тебя, оказывается, обижают в нашем дворе? Тебя не любят? Почему ты мне ничего не говорил?
– Потому что это мое дело, – пробурчал я. – Потому что я не имею привычки жаловаться. Потому что я справлюсь сам…
– Если эта твоя проблема нарушает мир и спокойствие в нашей семье, она не только твоя, она наша общая…
– При чем тут наша семья? Со своими кошками я как-нибудь сам разберусь…
– Со своими? – удивленно подняла с недавних пор подщипанные бровки Лада. – А я так поняла, что эта кошка – твой враг. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление…
– У тебя! – фыркнул я. – Это у Пса сложилось такое впечатление! Уж кому-кому, а ему я не позволю совать свой длинный нос в мои дела!
И я решительно вышел из комнаты. Я распушил хвост и усы. Надулся, как индюк. Я кипел, как переполненный чайник. Чаша гнева – вот что представлял я из себя в тот миг, когда, разъяренный и взбешенный, влетел в кухню в поисках Пса.
Я забыл о его огромных зубах, о том, что стоит ему только раз раскрыть пасть, и от меня останется мокрое место и клок черной шерсти, что не мне, с моими силенками, лезть в драку с этим Голиафом…
Пса в кухне не оказалось. Пес принимал ванну. Но тогда я об этом не знал.
– Где он? – зашипел я. – Где этот шелудивый стукач? Где это паршивое отродье? Я разорву его на кусочки. Мелкие…
Но в этот момент все случившееся сегодняшним днем прокрутилось в моем сознании. Я вспомнил приятное пробуждение, и как сгоряча обидел Домовушку, и как низко готов был пасть, когда собирался ударить кошку, и как приятно было раскаяние, и как я любил всех, в том числе и этого предателя, и как я дал себе слово ничего и никогда не делать сгоряча.
И успокоился.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,
в которой Лада примеряет платье
А в драгих портах чаду и цены нет!..
Повесть о Горе-Злосчастии
Утро следующего дня началось с переполоха.
Домовушка обнаружил вдруг, что до Нового года осталось только три дня – со всеми моими проблемами он совсем позабыл о течении времени.
Подсчитав имевшуюся в кошельке наличность, Домовушка погрузился в сложные вычисления, что из деликатесов и дефицита мы можем себе позволить. Поэтому манная каша, предназначавшаяся на завтрак, пригорела. Зато Лада, поев вместо каши вчерашнего пирога с вареньем, получила перед уходом на работу длинный список, в котором было указано, что, по какой цене и в каких количествах она должна приобрести. Список был накорябан тупым химическим карандашом, который Домовушка слюнявил так усердно, что у него были синие не только рот, усы и борода, но и шерсть на лбу и на остроконечных ушках.
Я, конечно, полюбопытствовал и через его плечо заглянул в список. И удивился: на первом почетном месте кривыми печатными буквами (слишком большими, пляшущими и не помещающимися в строке) начертано было без соблюдения правил грамматики: «вино шампань одн бут».
– Как это понимать? – не выдержал я.
– Празднество же, – пояснил Домовушка торжественно, – шампани надобно для порядку и торжественности.
– А разве спиртное можно?
– Нужно, а как же! В давние годы я бражку варил, бывало, или же медовуху, однако же Бабушка мне воспретила строго-настрого, законом-де не дозволяется. Потому мы к празднествам завсегда шампань приобретаем.
– Так никто бы не знал – разве ж у нас кто-то бывает? Варили бы себе медовуху и дальше.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
