под ёлкой, прикрыли шинелями — этих уже не нести, этих хоронить, как рассветёт, наскоро, без креста. Сел на пень у остывшего костровища, на тот холодный час перед рассветом, когда сырость пробирает до костей и молодое чужое тело, что досталось мне вместо своего, начинает мелко знобить, сколько ни запахивайся в шинель. Грыз сухарь, размачивая его слюной, потому что зубы не брали, и не чувствовал вкуса; в стороне кто-то из раненых тихо, на одной ноте, звал мать, и звал долго, и под этот зов я и просидел до серого света. И между сухим счётом верст и тем, чего никаким счётом не возьмёшь, решил так, как, в сущности, решил ещё до того, как взялся считать. Понесём. Понесём всех.
* * *
Старших я собрал затемно, у догоравшего костерка: Зотова, Сороку, двух уцелевших унтеров да троих, что прибились по дороге и держались дельно. Лица серые, небритые, глаза ввалились — третьи сутки без сна, на сухаре да на трофейной воде. Они и так знали, зачем я их позвал; ждали только слова.
— Несём всех, — сказал я. — Тяжёлых, лёгких, всех. Не бросаем ни одного.
Зотов сдвинул фуражку на затылок, поскрёб щетину, поглядел назад, в ту сторону, откуда шла погоня, и ничего не сказал — принял, прикинул и принял. Кто-то из прибившихся унтеров заикнулся было: мол, вашбродие, не довезём, сами ляжем, — но я оборвал, негромко и так, что он осёкся:
— Довезём. Арифметику и без тебя сочли — она велит бросить, оттого её и не примем. И ляжем — так все вместе, а не за чужими спинами. Кто хочет налегке — держать не стану. Дорогу на юг знаете. Ступай. Только в глаза мне после не гляди.
Не ушёл никто. Тот унтер, что заикнулся, постоял, потоптался на месте, поглядел на свои сапоги, потом сплюнул и молча пошёл к волокушам — браться за жердь. На том разговор и кончился.
Я перестроил отряд под эту ношу, как перестраивают воз под кладь. Носильщиков разбил на смены — по четыре на волокушу, чтобы менялись на ходу, не останавливая колонны, и чтобы у каждого оставались силы и на ношу, и, случись что, на винтовку. Велел подвязать к жердям ремни и обрывки шинельного сукна — петлями через плечо, чтобы кисти не немели за версту и руки оставались целы под винтовку. Лёгких раненых свёл вместе, дал в помощь крепких. Голову колонны повёл Сорока, на юг, не останавливаясь ни за чем. А сам я с арьергардом остался позади — там, где будет горячо.
Арьергард я отбирал сам, поимённо, из тех, на кого мог положиться без оглядки. Сорока попросился было туда же, в хвост, — со вчерашнего дня он искал, похоже, где погорячее, и я понимал, чего он ищет, — но я не пустил: «Поведёшь голову, с ранеными. Доведёшь до своих — твоя забота, важнее моей». Он поглядел на меня долго, по-стариковски, понял, видно, что я ему даю и зачем, — и без слова пошёл в голову. На него я раненых оставлял спокойно. Оба пулемёта оттянул к себе, в хвост, и Зотова с расчётами при них: бить будут туда, где медленные. Гранаты разобрали последние. Каждому объяснил коротко: держим, пока голова не оторвётся на версту-другую, потом отходим — отделение прикрывает отделение, по очереди, не разом. Без геройства. Наше дело — выиграть время и уйти.
Позицию выбрал заранее: опушка над тем местом, где наш след выходил из мелколесья на голую луговину. Пулемёты поставил так, чтобы простреливали луговину наискось, в два веера, и чтоб подходы к нам — кусты по обе руки — тоже были под огнём. Германцу, чтоб нас достать, придётся идти этим открытым местом, под перекрёстным. За спиной у нас — лес, в который и отходить, перебежками, от ствола к стволу. Лучшего тут было не сыскать, а времени искать и не было.
* * *
Германец нагнал нас к полудню. Передовые его показались сзади, на нашем следу, — конные, рысью, и за ними пыль.
— Арьергард — стой! Пулемёты — к бою! Колонна — не стоять, ходу!
Колонна с ранеными поползла дальше, на юг. Мы остались, залегли поперёк следа на опушке, оседлав дорогу. Германец спешился под лесом — не дурак лезть конным на пулемёты, — развернулся в цепь и пошёл на нас по голому полю.
— Пулемёты молчать. Подпустить. По команде.
Я лежал за корневищем, ловил мушкой передних и считал шаги. Двести. Полтораста. Сто.
— Огонь!
Оба пулемёта ударили разом. Цепь легла, залегла, и поле перед нами зашевелилось ползущими.
Дальше было то, ради чего мы тут легли, — время. Каждая минута уходила к раненым верстами. Германец поднял цепь опять, и опять мы её уложили, и так пошло по кругу: они встают — мы валим, мы валим — они залегают и переползают ближе. Нас мало, его много, и он это понял быстро — стал обходить флангами, чтобы взять в клещи.
Пахом бил со своего места, с простреленной руки, приладившись, и в перерывах оборачивался и кричал назад, в кусты: «Ползите, братцы, ползите! Прикроем!» Слева германец полез по кустарнику — Зотов успел перебросить туда пулемёт и срезал. Справа сунулись опять — туда полетели гранаты, и справа откатились.
Жарко, дымно, в горле кисло от пороха. Кожух пулемёта парил — вода в нём вскипала, расчёт доливал из фляг. Стреляные гильзы катились под локти, горячие. Пахом хрипел, а бил — упёрся и не сходил. Версты меж колонной и погоней ложились надёжные.
А цена росла. Рядом со мной парень дёрнулся, ткнулся лицом в землю и затих, и подсумок его остался открыт. Я тронул за плечо — не отозвался. Перевалил за корень, бережно, как живого, и лёг к его винтовке, ещё тёплой от чужих ладоней. В арьергарде падали — один, другой. Я считал минуты. Каждая — сотня шагов раненым. Держать.
* * *
Мы продержались, сколько было нужно, — и заплатили за это, как платят за всё на войне, кровью, и не чужой, а самой что ни на есть своей.
К концу боя огонь со стороны германца стал реже, ленивее: он выдохся не меньше нашего, залёг и копил силы перед новым броском. В эту-то заминку, в недолгую тишину, когда в ушах ещё стоял звон и
