пахло палёным сукном, я и начал снимать своих. Когда колонна с ранеными ушла достаточно далеко, версты меж нею и погоней легли надёжные, а германец, потрёпанный нашим огнём, замешкался и стал осторожничать, — я начал отводить арьергард. Делали как учены: одно отделение бьёт, другое под его огнём перебегает назад, к следующему укрытию, залегает и открывает огонь — и тогда снимается первое. Пулемёт оттягивали последним, на руках, расчёт волок щиток и короб, спотыкаясь, а второй номер на ходу совал ленту. Так, перекатываясь от опушки к опушке, мы и оторвались. Большинство отвёл. Но не всех. Пахома вынесли уже мёртвым. Он так и остался лежать у пулемёта, на дороге, которую оседлал, чтобы прикрыть тех самых раненых, что вёл от самого болота; пуля взяла его в шею, и он, должно быть, и не понял, что убит, — лицо осталось спокойным, рабочим, будничным, как у человека, что доделывал дело и не успел испугаться. Простреленная ладонь, на которую он не жаловался, так и сжимала ложу винтовки. Двое подхватили его за плечи и за ноги, поволокли к волокушам — голова запрокинулась, борода уставилась в небо. Я постоял над тем местом мгновение, не больше, — погоня дышала в спину, — снял шапку, надел и пошёл. Прибился он к нам три дня назад, чужой, из разбитого полка, мог уйти куда хотел, и никто бы не попрекнул. А остался — со своими ранеными, которых и знал-то три дня. Ещё одного я не довёл.
Привал встали в ельнике, в глухом овражке, чтобы костров не видать со стороны и чтобы низина прятала нас от чужого глаза, буде он сыщется в этих лесах. Огни жгли крохотные, упрятанные в ямки, на сухом валежнике, что горит почти без дыма, и грелись у них по очереди, грея ладони, стёртые жердями до живого мяса. Прежде чем сесть самому и дать отдых ногам, я обошёл овражек кругом и выставил караулы — по два человека на каждую тропу, что вела к нам, и смену велел держать через два часа, чтобы люди не засыпали стоя, привалившись к стволу; германец отстал и зализывал раны. Раненых тем часом снимали с волокуш, перекладывали на свежий лапник, поили из фляг по глотку, по очереди, и кто ещё мог — хлебал размоченный в воде сухарь, а кто уже не мог — лежал на спине, глядя в темнеющее меж ёлок небо, и ждал своего.
Я прошёл к голове колонны и по дороге задержался у волокуши Брусникина. Капитан был ещё жив, дышал тяжело, с присвистом и хрипом в груди; лицо его горело сухим жаром, на скулах проступили нехорошие красные пятна, губы запеклись и потрескались коркой. Горячка не отпускала его всю дорогу — он то затихал, проваливаясь в недолгое забытьё, то снова принимался бредить вполголоса, командовать кем-то, кого тут не было и в помине, поднимать в атаку какую-то свою роту, звать вестового, выкликать чьи-то фамилии, а раз, совсем отчётливо, не в бреду как будто, а на одном тихом выдохе выговорил чьё-то имя, женское, ласковое, которого я не знал и знать не мог, — и которое надо будет однажды, если довезу часы, назвать в Тамбове той, что его носит. Я смочил ему запёкшиеся губы водой из фляги, поправил сбившуюся под боком шинель, подоткнул с краёв, тронул за горячее плечо — не услышит он, а всё же тронул, по-человечески. Часы его тикали у меня на груди, размеренно, чужие, как чужое сердце. Довезти бы и его. Хоть бы его одного — к своим, к лекарям, на чистую койку, под крышу. Но впереди лежал ещё не один тяжёлый переход по лесам и болотам, и были там, на длинном пути к своим, ещё и реки с переправами, и германские заслоны на гривах, и, чуял я, последняя, самая глухая стена, о которую разом разобьётся всё, что мы тут вынесли на руках.
Я поглядел на юг, в темноту, куда уходила колонна, и пошёл за нею, в голову. Своих не бросают. Три слова, а тяжелее всякой ноши, что я нёс на этой неделе; и я нёс их, и шёл на юг, в темноту, и за мною шли мои триста, и несли на руках своих раненых, и не оставляли позади никого.
Глава 15
«Стена впереди»
К исходу третьего дня в лесах люди впервые подняли головы.
Юг был близко — это чуялось теперь по всему, по сотне мелких примет, какие усталый человек читает телом прежде, чем поймёт умом. Лес редел и расступался; болота мельчали, отползали в стороны; вместо диких гнилых чащоб пошли человечьи порубки, тропы, межевые столбы, борозда заброшенного поля, забытые косцами стожки — следы топора и косы, оставленные кем-то, кто бежал отсюда так же недавно, как мы туда пришли. И самый воздух переменился: в нём потянуло не мертвящей сыростью мешка, а далёкой, забытой уже волей, дымом чьей-то печи, навозом покинутого хлева. Где-то там, за последней грядой, лежала русская Польша, тот самый исходный наш край, откуда мы выступили целую вечность и тысячу смертей назад, — а за нею свои, тылы, лазареты, хлеб, баня, конец этому нескончаемому отступлению через ад. Люди чуяли близкое спасение тем особым звериным чутьём, что обостряется на самом краю гибели, и невольно прибавляли шагу, и даже раненые на волокушах словно бы стонали тише, и в поределой колонне впервые за много страшных дней зашелестел осторожный, недоверчивый, боящийся спугнуть удачу говорок — о доме, о горячих щах, о том, как обнимут бабы, как отопьются они квасом и отоспятся на печи.
Я шёл вдоль колонны и не обрывал этих разговоров. Пусть. На одной надежде люди иной раз проходят там, где на голом приказе давно бы легли. Молодой солдатик впереди мечтал вслух, как первым делом, дойдя до своих, отоспится — трое суток, говорил, спать буду, из пушки не добудишь; сосед его, постарше, бородатый, прикидывал озабоченно, цела ли изба без хозяина, разродилась ли баба, которую оставил тяжёлой по весне, и кто ей помог, коли разродилась. Простые, домашние, мужицкие мечты, от которых у меня тихо саднило где-то под рёбрами. Я слушал и молчал. А под рёбрами сидело своё — холодное, тяжёлое, не для чужих ушей; так несёшь в горсти угли, прикрыв ладонью, чтоб не задуло и чтоб никто не обжёгся.
В тот последний перед стеной день я дал людям
