шанс.
— А не пройдём косой? Сорвёмся?
— Тогда тоже ляжем. Но с шансом. А в лоб — без шанса вовсе.
Зотов глядел в темноту, в сторону стены, и медленно тёр большим пальцем мозоль на ладони, будто считал на ней что-то своё, мужицкое.
— Раненых-то по косе… гуськом… над топью… в темноте, — выговорил тихо, не мне, а себе под нос.
— Знаю.
Коса не для волокуш. Тяжёлых нести на себе. По одному. Над трясиной. Под пулемётом. И донесём не всех. Об этом и молчали.
Ночь одна. Завтра погоня. И косы уже не пройти.
Значит, нынче. Или никогда. Или конец всем.
— Кто понесёт тяжёлых? — спросил Зотов. — По косе, по одному. Самых надёжных надо.
— Сам пойду первым. За мной — лучшие. Раненых — на закорки.
— А пулемёт ихний? Ну как глянет?
— Тогда положит нас на косе. Поодиночке. Оттого и тихо. Оттого и ночью.
Помолчали ещё. Каждый прикидывал на себя. Каждый понял.
Сорока вытряхнул о каблук пустую трубку, постукал ею о ладонь, сунул за пазуху.
— Ну, вашбродие, — сказал он. — Где наша не пропадала.
И не было нынче в его «где наша не пропадала» ни смешинки.
Я поглядел на стену — чёрную на чёрном небе, с редкими огоньками постов.
За ней, в полутора верстах, лежала воля. Полторы версты. Целая жизнь.
Или общая, на всех одна, могила в прусском болоте.
— Готовиться, — сказал я. — Выходим, как луна сядет. Отвлекающим — ждать двух ракет кряду над топью, раньше них ни выстрела. Тихо. Я первым.
И в наставшей тишине слышно стало сразу два боя. Далеко за спиной, на севере, в умирающем мешке, глухо, обречённо погромыхивало большое — там доколачивали тех, кто не вышел. А близко, прямо за стеной, лениво и сыто перекликались часовые: этим до нас покуда дела не было. Покуда. Нынче ночью мы поползём прямо у них под локтем, по волосяной кромке над чёрной топью, в мёртвом пространстве их же пулемёта. Они о том пока не знали. А мне знать загодя — по чину.
Луна клонилась к зубчатой кромке леса, и предполье под нею ещё лежало голое, как ладонь, — не выйти. Я ждал, когда эта ладонь сожмётся в кулак темноты.
Проверил наган. Перетянул потуже ремень, чтоб ничего не звякнуло на ходу. Тронул за пазухой часы и пуговицу — холодные, два чужих наследства, два чужих недодела; на счастье или просто чтоб руки знали своё дело.
Ну. С богом.
А своих не брошу. Ни перед стеной, ни в стене, ни за стеной.
Луна тронула верхушки елей. Провалилась. Предполье ослепло.
Пора.
Глава 16
«Ночь напролом»
Луна села за лес, и темнота встала плотная, без дна. Под неё-то мы и подгадали прорыв.
Я расставил всё, как задумал, и теперь, лёжа в осоке у самого начала косы, в последний раз перебирал замысел, ощупывал его в уме, искал слабое место — не в германской уже обороне, её слабину я нашёл, а в собственном своём плане, потому что чужую слабину проглядеть полбеды, а свою — гибель, своей платят кровью доверившихся тебе людей. Слева, в полуверсте, у приметного издали куста, залёг отвлекающий отряд: десяток отчаянных под надёжным унтером. Им велено было, едва взлетят, одна за другой, две мои ракеты, накричать, изобразить отчаянную атаку на левый край стены — и оттянуть на себя германские глаза, германские ракеты, германский огонь. А мы тем часом, в наставшей по правому краю темноте, потечём по косе — гуськом, по одному, в мёртвой зоне крайнего пулемёта, над самой чёрной топью, к воле. Эту мёртвую зону я выглядел ещё с вечера, до сумерек, час за часом следя в бинокль, как часовой у крайнего гнезда поводит стволом: вправо до ольхового пенька, влево до излома стены — а узкая полоса под самым берегом, где коса отходила от германских позиций, в его сектор не попадала, и туда-то, в эту прореху, я и нацелил весь свой замысел.
Порядок я установил жёсткий, до мелочи выверенный. Первой идёт головная партия, лучшие, — разведать и закрепить дальний конец косы. За ней — тяжелораненые: их понесут на закорках, по одному на крепком солдате, потому что волокуши по косе не пройдут, по косе и налегке-то едва. За ранеными — главная масса, плотно, в затылок. Замыкающим — арьергард с обоими пулемётами, и я при нём; уйду последним, прикрыв всех собою. А тех, кто оступится и сорвётся в топь, — не вытаскивать; на это нет ни рук, ни секунды, и один вытащенный погубит десяток. Это было самое жестокое в приказе, и я отдал его вслух, твёрдо, не пряча глаз. По рядам прошёл глухой ропот, кто-то засопел, кто-то перекрестился в темноте; пожилой бородатый солдат рядом тихо сказал: «Не по-божески, вашбродие». — «По-божески — это всех утопить заодно с одним, — ответил я ему. — Выбирай». Он замолчал и больше не спорил. Я не стал смягчать сказанного: пусть лучше каждый знает заранее, на что идёт, чем после, на косе, кинется спасать соседа и потянет в трясину обоих.
Это был ва-банк, и я себя в этом не обманывал: не манёвр с запасным выходом, не хитрость, которую при случае переиграешь на ходу, а один-единственный бросок, всё на одну карту, без отыгрыша. Выйдет — выведу за стену три сотни человек, считая раненых; сорвётся — ляжем все до последнего, на косе и в чёрной топи под нею, и я вместе с ними, замыкающим, как и положено тому, кто всё это придумал. Середины эта ночь никому из нас не оставляла. Щель в германской стене была одна, узкая, на ширину человека, и держалась она ровно до той минуты, пока германец не догадается посветить вправо, — а посветит, чуял я, не вдруг, но непременно. Я перебрал замысел до самой последней мелочи, ощупал каждый стык — и перебирать сделалось больше нечего; дальше шли уже не расчёт и не воля, а слепой случай, ночная глухота да та выучка, что я вколачивал в этих людей долгие страшные дни. Вся моя многоумная хитрость, все эти сектора, и мёртвые зоны, и выверенный до шага порядок упирались
