с ним. Шон присел на корточки, ставя ребенка на ноги. Я слушала мягкое шуршание его крохотных джинсов, когда его ноги понесли его через кухню туда, где стояла я, и его пухлые руки обхватили мою голую ногу.
Каждый дюйм меня засветился, как Четвертое июля. Внутри у меня потеплело оттого, что человек размером с пинту самым ошеломляющим образом вцепился в мою ногу. Застенчивое обожание парня окрасило его глаза цвета морской волны, которые смотрели на меня из-под густых черных ресниц, из тех, за достижения которых такие люди, как я, выкладывают по шесть баксов в резюме каждые три месяца. Эти его взгляды растопили каждую замерзшую косточку в моем теле, когда презрение к крошечным человечкам, живущим внутри меня, попало в микроволновку, которую я только что включила на максимум и ушла. Я проигнорировала хлопок, искры и струйки дыма, которые повалили из щелей в двери, в погоне за тем, чтобы еще немного побыть с ребенком.
Впрочем, он исчез так же быстро, как и появился, издав нервное хихиканье, которое заставило его броситься обратно к матери на подгибающихся ногах, забирая мое сердце с собой, как будто не было ничего особенного в том, что он обхватил меня своим кулачком размером с ребенка.
— Извини, он немного застенчивый, — поправилась она, приглаживая завитки его волос одной рукой, в то время как другой вцепилась в жирный и хрустящий кусочек бекона.
Если она назвала это застенчивостью, я не хотела видеть его уверенным. У парня было больше смелости, чем у большинства взрослых мужчин, которых я знала, и я была свидетелем довольно эпичного поведения в свое время. Все это меркло рядом с ребенком. Его мягкие локоны развевались под блуждающими пальцами матери, когда она приглаживала каждую непослушную волну, возвращая ее на место, ее рот покачивался, когда она жевала.
Я видела много детей, но ни один из них никогда не вызывал у меня таких чувств. Южный Бостон не был центром распространения поясов верности. У людей были дети, их было много, но, кроме моей сестры, когда она была такой маленькой, я еще не встречала ребенка, который бы мне понравился. Прошли десятилетия с тех пор, как я вообще была в присутствии кого-либо из них, я забыла ощущение упругости их кожи и имела склонность избегать встречаться с ними взглядом.
— Это так вкусно, — простонала Лейни, как будто никогда раньше не ела бекон.
Черт возьми, еще несколько недель назад я не могла вспомнить, когда в последний раз ела блинчики, так кто я такая, чтобы судить?
— Вы двое не могли бы принести тарелку? У вас везде крошки, — проворчал Шон.
— А вот и он, — съязвила Трина, и самодовольная ухмылка, которая, казалось, была семейной чертой, тронула ее губы. Она вытянула конечности, как кошка, бросив на брата кривой взгляд. — Мистер Ворчун.
— Я не ворчу; вы обе устраиваете беспорядок.
— Это не я, — заметила Лейни, отломив кусочек бекона и отправив его в рот Эйдану, который принял его без жалоб и с энтузиазмом прожевал. — Это твоя младшая сестра.
— Да, потому что она привыкла, что за ней все время убирают.
— Я не знаю, о чем вы оба говорите, но я начинаю думать, что Ракель — мой единственный союзник в этой комнате.
— Не втягивай ее в это, — пожаловался Шон.
Улыбка Трины выдавала озорство, и комната взорвалась смехом.
И по какой-то сумасшедшей, необъяснимой причине этот металлический звук прозвучал как фанфары в честь возвращения домой, которое укрепило мое место в их мире.
Час спустя мы с Шоном уже ехали по шоссе MA-24n, совершая мучительную поездку обратно в Южный Бостон. Мы вышли из дома одновременно с Триной, которая ушла с сумкой на буксире и обещанием вернуться в воскресенье вечером. Она собиралась остаться в городе с Лейни и Эйданом на выходные.
Большую часть пути движение было плотным, но мы коротали время в комфортной тишине, наполняя салон мягким гулом радио. Вдоль автострады тянулись кусты и голые деревья, низко висящее солнце посылало солнечные лучи сквозь ветви деревьев, которые оказывали на меня успокаивающее действие.
С пассажирского сиденья я украдкой бросала на него взгляды. Солнечные лучи освещали его острые, как бритва, черты лица, подчеркивая теплый оттенок кожи лучше, чем когда-либо мог сделать производитель косметической компании. Время от времени кончик его языка выскальзывал наружу, проводя по середине нижней губы, прежде чем снова втягивался. Или он терся ладонью о подбородок, когда был погружен в раздумья, как будто грубое шуршание щетины могло помочь его одурманенному мозгу. Я могла наблюдать за ним весь день.
Знакомые достопримечательности моего родного города открылись нам, как моллюск. Симметричная и утонченная архитектура в федералистском стиле с ее культовым красным кирпичом и каменной кладкой заменила деревья и кусты, на которые я смотрела, когда мы проезжали мимо, небоскребы заслонили яркое солнце.
Солнце. Мне никогда не нравилось солнце. Это была горящая звезда на небе, которая сделала лето в Новой Англии чертовски жестоким и вызвала потоотделение в местах, где потеть никогда не следует — например, в маленькой впадине, где соприкасаются твоя задница и бедро. Солнце никогда не имело для меня значения. Я никогда не видела пляжа, который мне нравился, и выросла с оконным кондиционером, который был скорее декоративным, чем функциональным. Я не могла вспомнить ни одного лета, когда эта чертова штука работала.
Однако, когда рядом со мной был мужчина, солнце внезапно стало прекрасным. Это придало мне смелости и перемешало все разумные мысли в моем мозгу. Эти дурацкие бетонные джунгли, которые я называла домом, мешали мне по-настоящему насладиться ими, маскируя их красоту резкими углами башен, которым здесь не место, построенных с отражающими поверхностями, которые просто создавали ложную тень летом, проецируя горячие лучи солнца на бостонцев, а зимой создавали вихри, похожие на аэродинамические трубы, от которых у вас стучат зубы и конечности угрожают начисто оторваться. Когда город, который я любила, превратился в мешанину нового и старого? Когда новое стало разъедать очарование и историю моего родного города?
Непреднамеренное злобное ворчание вырвалось из моего горла прежде, чем я смогла его сдержать, привлекая внимание Шона в мою сторону.
— Что случилось?
Жар окрасил мои щеки, когда я прижалась спиной к пассажирскому сиденью, мое дыхание задерживалось в легких до тех пор, пока там не появилась жгучая боль. Боже, что со мной было не так?
— Ничего, — ответила я.
Почему я тратила все это время, размышляя о таком дерьме, как солнце и дом? Я никогда раньше
