размазался по краям.
— Доброе утро, — голос Шона вибрировал у меня за спиной.
Его младшая сестра посмотрела на него, нахмурив брови.
— Доброе утро.
Она зевнула. Ее губы двигались из стороны в сторону, ее пристальный взгляд опустился на меня. Я ждала осуждения, но вместо этого получила сонное развлечение.
— Я полностью подготовилась к тому, чтобы застать вас двоих с голыми задницами, так что это прогресс.
— Господи, — выдавила я, замирая от этого замечания, румянец залил мои щеки.
— Что? — спросила Трина, ее глаза чуть расширились. — Ты не представляешь, каково это — жить здесь. У него нет никаких угрызений совести; кнопки отключения звука для него не существует.
Мое тело напряглось под его хваткой, но этот ублюдок просто сжал немного сильнее.
— Вроде серьезно, — продолжила она, пролетая мимо нас.
Как он и предсказывал, Трина подошла к сервировочному блюду с едой, взяла золотистый блинчик и откусила от него.
— Он говорил тебе, что ему нравится порно середины 90-х? — она спросила с набитым ртом: — В течение четырех месяцев он не осознавал, что я могу это слышать. Ты знаешь, на что это похоже? Что это делает с впечатлительной молодой женщиной, едва оправившейся от травматического периода своей жизни? Ночные кошмары. Кошмары.
Из меня вырвался смех, а тело Шона напряглось. Это было прекрасно.
— Я собираюсь убить тебя, — пробормотал Шон.
— Ты не мог бы перед этим надеть рубашку? — спросила Трина, насмешливо оценивая своего брата, ее верхняя губа брезгливо скривилась. — На Ракель надета рубашка.
— Это почти все, что на ней надето.
— Одежда, старший брат. О-Д-Е-Ж-Д-А.
Без предупреждения входная дверь со скрипом открылась. Я подскочила на месте, но Шон просто повернул голову в направлении звука. Дверь закрылась с тихим щелчком, мое сердце бешено заколотилось в груди, в подошвах ног зародился пульс. Безразличие между братьями и сестрами Таварес подсказывало мне не паниковать, но в моем нынешнем состоянии я не была готова к неожиданному появлению еще одной из его сестер.
— Ты можешь войти, Лейни, — он усмехнулся.
Мои глаза расширились. Кто, черт возьми, такая Лейни?
Пара глаз, принадлежащих женщине, мелькнула над небольшим участком стены между кухней и фойе, прежде чем она приняла приглашение. Она выглядела не старше Трины, с двумя толстыми косами цвета шампанского, заплетенными по обе стороны головы и заканчивающимися чуть ниже груди. Ее глаза напомнили мне трилистник, насыщенный зеленый цвет казался светлее возле зрачков. Она была бесспорно красива в том смысле, в каком Трина была милой, но у меня перехватило дыхание от маленького мальчика не старше двух лет, сидевшего у нее на бедре, с дико вьющимися темными волосами. Он встретился со мной взглядом, дерзкая ухмылка озарила его лицо, прежде чем он уткнулся лицом в ее грудь.
— Это правда, — она рассмеялась, обнажив крупные зубы, а губы, которые казались искусанными пчелами, были окрашены в темно-лиловый цвет. — У тебя здесь женщина.
— Ты думала, я несу чушь? — пробормотала Трина с набитым блинчиком ртом.
— Нет, — сказала Лейни, покачав головой, и косички зашевелились вместе с ней. Она переместила вес ребенка, сидевшего у нее на бедре, вверх. — Я просто думала, что он придерживается принципа воздержания.
Шон застонал.
— Вы двое можете перестать говорить о нас так, словно нас здесь нет?
Я почувствовала, что его хватка на мне ослабла; мой взгляд остановился на его спине, когда он двинулся к Лейни, которая не сдвинулась со своего места на пороге.
Он мотнул головой в сторону барных стульев, где стояла Трина.
— Отдай мне ребенка и иди поешь.
Он протянул руки к мальчику, улыбка которого почти достигла его глаз.
— Ты хочешь, чтобы я передала тебе своего ребенка, когда на тебе даже рубашки нет? — в ее голосе было что-то кокетливое, что меня разозлило.
Ее взгляд скользнул по его фигуре с признательностью, которая казалась слишком знакомой, слишком личной. Ее зеленые, как у лепрекона, глазки проследовали по счастливой дорожке под его пупком, но вместо того, чтобы блуждать там, они остановились именно там, где я не хотела их видеть: в паху. Его спортивные штаны были не совсем облегающими, но и недостаточно свободными, чтобы скрыть то, что он носил.
Мной овладело непреодолимое желание вытащить ее из дома за ее дурацкие косички и вышвырнуть эту задницу во двор, чтобы она могла подумать, как себя вести.
Я пошутила над тем, что он ревнует, но, черт возьми, карма была сукой.
Шон либо не обращал внимания на ее откровенную попытку пофлиртовать с ним, либо был невосприимчив к ее обаянию. Он закатил глаза и протянул руки к малышу.
— Вообще-то, да.
Он нетерпеливо щелкнул пальцами. Лейни повторила его реакцию, закатив глаза, вытянув руки вперед и передав малыша, который крепко обхватил своими пухлыми ручками шею Шона.
Я брезгливо сморщила нос. Я ненавидела детей. Я ненавидела саму мысль об их непрекращающемся плаче, воплях и грязных, липких ладонях ко всему. Я ненавидела то, что они вырастали самодовольными мудозвонами, которые думали, что знают все, что мир может им предложить. Я ненавидела то, как дети меняют людей, как люди, которые их зачали, перестают быть личностями со своей индивидуальностью в обмен на титулы вроде "Мама" и "Папа". Как эти так называемые родители могли подвести своих детей, испортить им жизнь и увековечить этот нескончаемый цикл разочарований, который они неизбежно ввергли в следующее поколение. И все же здесь был Шон, переписывающий схему в моем мозгу и при этом чертовски хорошо выглядящий с ребенком на руках, вполголоса разговаривающий с мальчиком, который впитывал каждое его слово, как будто Шон был солнцем на небе. Теплый и всепоглощающий.
— Я Элейн Уолш, но ты можешь называть меня Лейни. Я лучшая подруга Трины.
Я стряхнула с себя оцепенение и взглянула на женщину, которая была на добрых три дюйма ниже меня. Она протянула мне руку с длинными и закругленными на кончиках акриловыми ногтями и добродушной улыбкой, которая напомнила мне мальчика на руках у Шона. Я взяла ее ладонь в свою, в моем рукопожатии было предупреждение, жест, не пропавший даром для нее. Я уловила нотку веселья в улыбке Лейни, когда она ответила взаимностью на мою силу, прежде чем наши руки разошлись.
Она проследила за моим взглядом туда, где Шон заговорщически шептался с малышом.
— А это Эйдан, мой малыш. Ему два с половиной.
Шон взглянул на меня, его добродушная улыбка сотворила что-то опасное, что проникло в мои внутренности, пока он прижимал к себе ребенка. Он пробормотал что-то еще Эйдану, который захихикал и кивнул головой, пружинистые кудряшки зашевелились вместе
