с трудом сглатываю, подношу пальцы к его затылку и нежно глажу его волосы, провожу пальцем по его челюсти, надеясь, что мое прикосновение хоть как-то поможет.
— Тебе не нужно ничего говорить. Ты вообще не обязан что-либо говорить, если не хочешь, но я здесь. Хорошо? Я здесь, Сейнт, и я никуда не уйду.
Его прерывистое дыхание касается полоски обнаженной кожи моего живота под рубашкой, его руки сжимают мою талию в объятии, которое ощущается так, будто что-то может оторвать его и утащить вниз.
В груди от этого так больно.
Это не тот человек, с которым я познакомилась несколько недель назад. Тот, который отталкивает всех, потому что это единственный способ защитить свои уязвимые части, который притворяется перед миром бесчувственным, холодным, отстраненным.
Человек, который закрылся от всего мира, но впускает меня.
Он доверяет мне, позволяет удержать его от борьбы с тем, с чем он сражается, доверяет мне эти разбитые и обнаженные, неровные части его души, какими бы хрупкими они ни были.
Это безмолвное признание.
Это версия Сейнта, с которой я не знакома, но чувствую, будто знала его всегда.
Я провожу пальцем по его челюсти и нежно приподнимаю его подбородок.
Моя грудь начинает сжиматься, когда я вижу боль в его глазах, необузданное, душераздирающе уязвимое море темноты, от которого трудно дышать.
— Почему ты пришел сюда, Сейнт?
— Я не знал, куда еще пойти, — его шепот хриплый, когда он делает паузу, удерживая мой взгляд. — Ты — единственное, что в моей жизни сейчас кажется правильным.
ГЛАВА 39
СЕЙНТ
Я чувствую… оцепенение.
Пустоту.
Внутри и снаружи.
Боль от сегодняшнего вечера едва ли ощущается. Я подавляю ее, выталкиваю из головы, прежде чем сломаюсь под тяжестью всего этого, поддавшись демонам, с которыми борюсь уже слишком долго.
Этот момент — все, что мне позволено. Потому что слабость — роскошь, которую я никогда не смогу себе позволить. У моей мамы есть только я, а это значит, что я должен быть сильным ради нее, даже когда разваливаюсь на части внутри.
Как сегодня.
Глаза Леннон смягчаются, когда она нежно гладит мое лицо, обхватывает ладонью мой подбородок, другой рукой перебирает мои волосы.
Она такая нежная и ласковая, и я даже не подозревал, как сильно мне это нужно.
Признаться в этом — слабость, но, черт возьми, я измотан. Мои кости измучены.
Как же хорошо просто… расслабиться.
Я прислоняюсь к ней, закрываю глаза на мгновение, пытаясь осознать, как, черт возьми, все стало настолько плохо, настолько быстро. Как все вышло из-под контроля за считанные минуты.
— Моего отца сегодня арестовали. Он в тюрьме. И я… — тяжело сглатываю. — Надеюсь, он сгниет там.
Я чувствую, как она напрягается подо мной, ее дыхание прерывается.
— Это он сделал с тобой?
Я киваю. Мои руки крепче сжимают ее, большой палец скользит по полоске обнаженной кожи под кромкой ее укороченного топа.
— Я не сопротивлялся, — наконец говорю я.
Хаос сегодняшнего вечера накатывает на меня, и становится трудно дышать.
Полицейские. Мигающие огни. Рыдания мамы, когда они надевали на него наручники и сажали в полицейскую машину.
Это даже не кажется реальным, но под всеми остальными ужасными чувствами есть ощущение… облегчения.
Облегчения, за которое я не должен чувствовать вину, но чувствую.
Снова посмотрев на нее, я сглатываю.
— Я должен был понять, что тот день на катке был только началом. В тот день… из-за него я был не в себе. Я был пиздец как зол, потому что он снова напился и накурился посреди дня, и если бы я не зашел, он, вероятно, ударил бы мою маму.
— Сейнт, — шепчет она прерывисто, ее слова пронизаны состраданием.
Это первый раз, когда я рассказал кому-то.
Всю свою чертову жизнь я терпел боль и унижение от него, потому что не хотел быть причиной, по которой сердце моей мамы разбилось бы, и сегодняшний вечер только доказал, что это был неправильный выбор. Я должен был заговорить раньше.
Может быть, я спас бы нас обоих от многих лет душевной боли и страданий.
Пока я говорю, Леннон обнимает меня крепче, и это успокаивает. Так легче раскрывать самую темную, самую ужасную часть себя.
— Его пьянство не разовый случай. Это ежедневное явление. Я не знаю, что вывело его из себя сегодня… почему он сорвался. Он сломал кухонный стол, уничтожил все, до чего мог дотянуться, а потом ударил мою маму по лицу. Прямо при мне, — это воспоминание так злит, что я трясусь, ярость пронзает грудь. — Я должен был вмешаться раньше. Не должен был доводить до такого, но я знаю, как больно маме видеть, как мы ссоримся, и в большинстве случаев, когда я вмешиваюсь, когда он в таком гневе… все только ухудшается. Я не знал, что он ударит ее, иначе я бы… — замолкаю, когда образ его удара по маме снова всплывает в моей голове, вызывая холодную, смертельную ярость внутри меня. — Я мог бы убить его, Леннон. Если бы не мама, в полицейской машине был бы я. Не он. Когда я оттащил его от нее, она встала между нами. Она защищала его, когда я просто пытался защитить ее. Я увидел полное поражение и смирение в ее глазах, и это почти сломало меня, Леннон.
Теперь, когда я начал, позволяя всему этому излиться из меня, чтобы не задохнуться, я чувствую, что не могу остановиться. Плотина прорывается после десятилетия насилия со стороны человека, который должен был учить меня, направлять меня, любить меня.
Я провел годы, гребаные годы, храня в себе гнев и ненависть, возлагая вину на кого угодно, кроме человека, который заслуживал ее больше всего.
На него.
Эта вендетта… эта жажда мести против отца Леннон, из-за которой она оказалась втянута в то, к чему не имела никакого отношения — полный абсурд.
Я осознал это сегодня, когда пришел сюда. Именно она была той, кого я жаждал в свой самый тяжелый момент.
Леннон стала единственным безопасным местом в моей жизни. Она доверилась мне, выслушала, увидела меня настоящего.
Она единственная, кто видел все мои уродливые, сломанные, искалеченные части и все равно осталась. И она не просто осталась — она притянула меня ближе.
Когда вся моя чертова жизнь рушилась вокруг, я хотел только ее. Если я должен был сломаться, то хотел, чтобы это произошло с ней, хотел, чтобы она собрала мои разбитые осколки.
Это пугает. Я до смерти боюсь впустить ее.
