к губам: слишком громко.
Демоны же матери и Славика не стеснялись людей. Они ходили по крыше туда-сюда и нервно размахивали руками:
– Да он урод, видишь ты или нет?! Только полные придурки винят других в своих неудачах!
– Зато с киоском он прав. Шутки шутками, а товару на несколько лимонов попортили.
– Нечего было зазнаваться! Гордыня – худший из смертных грехов.
– Это еще почему?!
– Ты сам виноват!..
– Да, что связался с отморозками!..
Люди и демоны пререкались на повышенных тонах, кто из них там кого слышит, было неважно: хор звучал вполне слаженно: «Вы виноваты, Нет вы…» Никита почувствовал, как сквозь брючный карман печет уголек гнева. Да не печет уже, жжется. Сейчас дырка будет и ожог… Он затряс ногой, потому что терпеть было уже нельзя, сунул руку в карман, но Ярик остановил:
– Что ты делаешь?! Нельзя доставать до конца испытания. Выбросишь – считай, сдался.
– Жжется же!
– Мне тоже жжется, – непонятно ответил демон и повис на его руке.
Адский уголек выедал ткань и вгрызался в ногу. Эти четверо ругались у трубы, но слов Никита уже не разбирал. Оглушенный болью, он смотрел немое кино: люди ругаются, демоны подсказывают, люди вскакивают на ноги, и демоны за ними. Очкастый Славик толкает мать рукой, несильно, а так, с досады. Получает сдачи и толкает сильнее, к самому краю крыши. Она хватается за перила, падает на четвереньки, парень спотыкается об нее и…
Боль утихла, как не было. Крики смолкли, тишина ударила в уши. А Славик… Славик, мать, демоны, кроме Ярика, замерли, как в стоп-кадре.
Очкастый уже висел в воздухе за краем крыши, ни за что не держась, еще секунда – и прощай, придурок. Двойник подошел к самому краю и с любопытством смотрел вниз. Мать сидела, вцепившись в перила. Демоны оставались в сторонке у трубы, как будто еще ссорились между собой.
Ярик отпустил, наконец, руку и уселся на крышу, повернувшись к экспозиции спиной.
– Не могу я на это смотреть, – пожаловался он, вздохнув. – Самому-то не тошно?
Самому было тошно, хоть вой. Вот сейчас этот улетит и свалится. Не в кино, а по-настоящему, навсегда, насовсем, жалко, хоть и дурак. И будет на матери смерть, не от ее руки, но по ее вине, а все почему…
– Он же сам ее чуть не столкнул! Сам первый начал, я видел! И споткнулся сам.
– Сам. А теперь падает. Из-за нее, как ни крути. Думай, как победить ее гнев.
– О чем думать, ты что? Парня спасать надо!
– Я тебе уже объяснял. Гнев от этого не утихнет. Не о парне, а о матери думай.
– Злой ты…
– Я демон. Давай, тридцать секунд еще могу держать, отпущу – будет поздно. Думай.
Что можно придумать за тридцать секунд? Никита даже ругательства не все вспомнил, чтоб этим демонам пусто было. А все равно левой пяткой (или где там у людей интуиция) нащупал выход.
Он подошел к краю крыши (не страшно, падал уже). Уселся у матери за спиной, взял ее за руки. Ее же руками схватил за шкирку очкастого Славика (легкий, пока в стоп-кадре) и сдернул обратно на крышу. Вот так, братцы-демоны. Какой может быть гнев на того, кого сам спас? Не может быть тут гнева, а почему – долго рассказывать.
– Принято, – сухо буркнул Ярик, и все разом ожили.
Очкастый Славик вскочил на ноги с криком:
– Вот видишь, до чего ты меня довела! – К нему подошел демон и стал что-то быстро шипеть на ухо. У матери округлились глаза, и уголек в кармане… Ну нет! Никита вскочил на ноги, крикнул:
– Бежим, пока ее опять не накрыло! – И, увлекая мать за собой, побежал к чердачному окну – вон с крыши. Ярик еле поспевал следом. На лестнице мать выдернула руку, сказала кому-то «пусти», поковырялась в замке ключами, ворвалась домой и захлопнула дверь. Кого она видела вместо Никиты – непонятно, но, главное, с крыши убежали.
Никита с Яриком не спеша спустились в сквер перед домом, плюхнулись на лавочку, и только тогда Никита испугался:
– Почему Гамигин не возвращается? Мы что, не прошли?
– Прошли, – вздохнул Ярик. – Просто ты еще должен кое-что увидеть.
Он кивнул на крышу десятиэтажки и одинокую фигурку на ней. Почему Славик еще оттуда не ушел?
И тут фигурка оторвалась от крыши, взлетела, перебирая ногами в воздухе, как будто идет, и осторожно опустилась на землю. Она шла себе в сторону сквера, к лавочке, где сидели Никита и Ярик. За пару шагов остановилась, как будто не решаясь подойти. Тот же очкастый, только летать умеет, и сам какой-то прозрачный. Двойник. А где сам Славик?
– Не понял?!
– Все ты понял, – устало проговорил Ярик. – Говорил тебе: думай о матери, с этим парнем давно все ясно.
– Да что ясно-то, мы ж его только что спасли! Ты так говоришь, как будто он твой личный враг.
– В десятку, парень! – Ярик странно засмеялся и добавил непонятное: – Мне нравилась твоя мама, но я сам все испортил. И себе, и ей заодно. Мог бы и повнимательнее тогда быть, на крыше – то… – Демон странно бледнел и мерцал, как электрический.
Двойник очкастого Славика тянул к нему руку. Тот с готовностью подал, но пальцы пока не сомкнул. Оглядывался на Никиту, как будто собрался прощаться.
– Погоди, так значит…
– А ты не догадался еще? Ярослав, Славик, Ярик…
– Так это ты?!
Демон смущенно кивнул.
– И ты все-таки свалился с крыши? Кого же мы тогда спасли?
– Душу. Даже, может, две. Я теперь снова окажусь на земле, и кто знает, как оно все на этот раз пойдет… – Он взял за руку прозрачного Славика, и обе фигуры пропали в темноте.
Глава VIII
Глупый Гамигин
В носу щипало. Читал же в книжках, видел в страшилках: не связывайся с демонами – обманут! Кажется, все было зря. И этот очкастый: жалко его, тем более они с Яриком одно и то же. За несколько часов Никита успел привязаться к этому мелкому балбесу, даром что демон. Вот кого спасали, спрашивается? Душу от греха? Формалисты, бюрократы чертовы, парня-то все равно не спасли, пропал парень. Так стоило ли оно того? А какого нагнали антуражу: угольки, испытания, ночь коротка… Тоже мне испытания: тетку из палатки позвать! Чушь.
Светало. Во дворе поскрипывали на ветру качели, недоломанные кусты сирени пахли, как никогда днем. Где-то залаяли собаки. Вот и утро.
– Прохлаждаешься? – Гамигин вышел из-за кустов и встал перед Никитой, скрестив на груди руки. – Пошли.
