Мой “Ягуар”, мой дивный автомобиль, был вогнан, видимо на большой скорости, в вертолет Лиззи. Две великолепные машины переплелись в металлическом объятии, все перекореженные и изуродованные. Смятый верх “Ягуара” буквально протаранил кабину вертолета, шасси которого были так погнуты, что он всем весом навалился на “Ягуар”. Винт наклонился под каким-то диким углом, а одна лопасть уткнулась в землю.
Единственное, чего не случилось, так это взрыва и пожара. Во всех других отношениях две прекрасные машины, в которые мы вкладывали свои души и которые доставляли нам такое удовольствие, были мертвы.
Наружные огни на доме горели, освещая обломки. До какой-то степени зрелище было впечатляющее – этакий сверкающий союз.
Лиззи резко затормозила машину да так и осталась сидеть, прикрыв ладонью рот, замерев от потрясения. Я медленно вылез и пошел к этой куче металлолома. Но сделать ничего было невозможно. Потребуется кран и тягач, чтобы разорвать это стальное объятие.
Я подошел к стоящей у машины Лиззи. Она все причитала: “Бог ты мой. Бог ты мой” и старалась не разреветься.
Я обнял ее, она прижалась ко мне и заплакала.
– Почему? – Она с трудом выговорила это слово. – Ну почему?
Что я мог ей ответить? Была только боль за нее, за себя, за окончательно уничтоженные прекрасные машины.
У Лиззи горе очень быстро трансформируется в ненависть и жажду мести.
– Убью этого подонка. Возьму и убью, перережу горло.
Она обошла вертолет, ударила по нему кулаком.
– Я влюблена в эту чертову машину. Я ее люблю. Я прикончу этого подонка...
Я вполне разделял ее чувства. И еще я подумал, что по крайней мере мы сами живы, правда в моем случае едва-едва, но и это уже неплохо.
– Лиззи, – предупредил я, – отойди, там горючее в баках.
– Ничем не пахнет, – сказала она, однако подошла ко мне. – Я так зла, что сама сейчас взорвусь.
– Пойдем в дом, выпьем чего-нибудь. Мы вместе подошли к черному входу. Стекло в двери было выбито.
– Только не это, – простонала Лиззи. Я подергал ручку. Открыто.
– Я ведь закрывала дверь, – сказала она.
– Гм.
Войти все равно придется. Я прошел в гостиную и попробовал включить свет, но выключатель был сорван со стены. Так что все разрушения мы могли видеть только в лунном свете.
По-видимому, работали в ярости, топором. Вещи были не просто сломаны – разбиты на части. Света хватало, чтобы видеть разрубленную мебель, осколки настольных ламп, останки телевизора, разрубленный надвое компьютер, порезанное кожаное кресло и щепки вместо моего антикварного письменного стола.
На первый взгляд ничего не уцелело. Разорванные книги и бумаги валялись на полу. Нарциссы, которые я нарвал для Лиззи, были раздавлены каблуком. От старинной вазы, в которой они стояли, остались только осколки.
Мои фотографии со скачек были сорваны со стен и разорваны в клочья. Мамина коллекция редких птиц из китайского фарфора была разбита вдребезги.
Почему-то именно птицы расстроили Лиззи больше всего. Она сидела на полу, вся в слезах, прижимая жалкие осколки к губам, как будто стараясь их утешить, и оплакивала детство, наших родителей, ту часть жизни, которую уже не вернуть.
Я пошел бродить по дому, но все остальные комнаты были в порядке. Значит, пострадала только одна, главная, где жил я.
Телефон на моем столе уже никогда не зазвонит. Из автоответчика тоже сделали два. Я пошел в машину и оттуда позвонил Сэнди Смиту, разбудив его.
– Извини, – сказал я.
Он приехал, успев только набросить китель на пижаму, так что виднелась волосатая грудь. Он долго благоговейно рассматривал гибрид из вертолета и “Ягуара”, потом пошел в дом, захватив с собой фонарь.
Луч света упал на Лиззи, птиц, слезы.
– Неплохо поработали, – заметил Сэнди, а я кивнул. – Доброе утро, мисс, – обратился он к Лиззи, несколько неподходящее выражение в данной ситуации, но намерения у него были наилучшие. – Знаешь, кто это сделал? – спросил он меня.
– Нет.
– Настоящий вандализм, – заключил он. – Мерзость.
Меня мучило предчувствие, заставлявшее болезненно сжиматься сердце, и я попросил его отвезти меня на ферму.
Он сразу сообразил, чего я боюсь, и немедленно согласился. Лиззи встала, держа в руке крыло и голову птицы, и заявила, что поедет с нами, не можем же мы оставить ее здесь одну.
Мы поехали на машине Сэнди, с мигалкой, но без сирены. Ворота во двор все еще были открыты, но фургоны, как я увидел с огромным облегчением, целехоньки.
Контора закрыта. Мои ключи исчезли давным-давно, но, насколько можно было видеть сквозь окна, внутри все три комнаты выглядели как обычно. Несмотря на открытую дверь, столовая тоже не удостоилась внимания.
Я пошел в сарай. Инструменты на месте. Ничего не тронуто Я вернулся к Сэнди и Лиззи и отчитался: все цело, никого нет.
Сэнди смотрел на меня как-то странно.
– Мисс Крофт, – проговорил он, – сообщила мне, что кто-то пытался тебя убить.
– Лиззи! – возмутился я. Лиззи сказала:
– Констебль Смит спросил, где мы были, когда все это... весь этот ужас произошел. Так что хочешь не хочешь, а мне пришлось ему рассказать.
– Я не уверен, что меня действительно пытались убить, – сказал я и вкратце поведал Сэнди, как очнулся в Саутгемптоне. – Может, меня и отвезли туда, чтобы иметь время потрудиться у меня в доме.
Сэнди задумался, машинально застегнул китель и объявил, что, учитывая все обстоятельства, пожалуй, ему стоит доложить начальству.
– Нельзя подождать до утра? – попросил я. – Я бы поспал немного.
– У тебя два мертвеца с прошлого четверга, – заметил Сэнди, – а теперь это. Фредди, мне нагорит, если я не доложу.
– Два покойника – совпадение.
– Но твой дом – не совпадение.
Я пожал плечами и стоял, прислонившись к его машине, пока он звонил. Нет, говорил он, никто не умер, никто не пострадал, кроме имущества. Он назвал мой адрес и выслушал указания, которые впоследствии передал мне. Два детектива в штатском вскоре прибудут.
– Когда это – вскоре? – спросила Лиззи.
– Там в Винчестере заварушка, – объяснил Сэнди, – так что как освободятся.
– Почему вы сказали, что никто не пострадал? – возмущенно спросила Лиззи. – Фредди пострадал. Сэнди оценивающе посмотрел на меня.
