И всё бы ничего, если бы в министерстве в этот период не появился Юрий Чурбанов. Молодой Чурбанов до этого был чиновником ЦК ВЛКСМ. На одном из съездов комсомола сын Щёлокова Игорь, тоже сотрудник ЦК ВЛКСМ, познакомил Чурбанова со своим отцом и замолвил за него словечко. Чурбанов сразу стал заместителем начальника политотдела Главного управления исправительно-трудовых учреждений.
Этот же Игорь познакомил Чурбанова и с дочерью Брежнева — Галиной, после чего взошла звезда Чурбанова. Он стал очередным мужем Галины и тут же был назначен заместителем Щёлокова по кадрам, а затем и первым его замом. Он очень быстро прибрал все бразды правления в министерстве к рукам и, как многие другие высокопоставленные совковые чинуши, начал расставлять своих людей на все более-менее значимые посты. Поэтому, когда Чурбанову понадобилось место Крылова для очередного своего ставленника, схема действий была традиционна: назначение нужной комиссии, проверка работы, выявление мнимых и действительных грехов… — и место свободно! Но в деле с Крыловым произошла осечка: Крылов не стал ждать позорных для себя оргвыводов и, как военный человек, имеющий честь и не позволяющий посягать на неё (тем более Чурбанову, этому выскочке), предпочёл застрелиться. И только через несколько лет, когда не стало Брежнева, а Чурбанов сидел в тюрьме за взяточничество, в газетах появилось несколько статей о Крылове, в которых проливался свет на его трагедию. Так или иначе, но государство потеряло в лице Крылова талантливого в полном смысле слова государственного человека.
Сразу же после зачисления в академию я занялся проблемой жилья. Мы с Еленой решили быть всей семьёй в Москве все три года моей учёбы.
На знаменитом пятачке в Банном переулке, недалеко от станции метро «Сокол», я нашёл женщину, которая присматривала себе жильца именно из военных. Она предложила двухкомнатную квартиру в одном из спальных микрорайонов — на станции Бирюлёво-Товарная, в Красногвардейском районе Москвы. Район имел всю социальную инфраструктуру и граничил с МКАД, за которой начиналась чудесная берёзовая роща.
В конце августа приехала моя семейка: Елена с семилетней Ирой и двухлетней Инной. Ира в сентябре пошла в первый класс в школу, находящуюся буквально рядом с домом, где мы поселились. А для Инны места в детском саду не оказалось, я написал заявление на выделение места для неё, но появилось оно (место в д/с) в день нашего отъезда из Москвы, то есть через три года.
Вскоре квартиру пришлось сменить, так как хозяйка не давала согласия на временную прописку, о чём она сама же и пожалела, так как, по её словам, таких чистоплотных жильцов у неё ещё не было. Но было поздно: мы в этом же доме, на Востряковском проезде, уже договорились насчёт такой же квартиры, но с пропиской. Получив прописку, Елена смогла быстро устроиться на работу врачом в кожно-венерологический диспансер, как и работала в Архангельске. Изюминка нашей новой съёмной квартиры заключалась в том, что из её окон всегда можно было видеть, как в небе постоянно крутилась карусель самолётов, которые друг за другом, с интервалом примерно в минуту, шли на посадку в аэропорту Домодедово.
Поскольку младшенькую Инну оставлять дома было не с кем, пришлось просить мою мать приехать к нам в Москву, чтобы заниматься внучкой. Она приехала и помогала нам все три года и с детьми, и по хозяйству, а летом забирала детей в Тихорецк (если они не уезжали в Астрадамовку к Елене Павловне). Бывало, что одну часть лета дочки проводили у одной бабушки, вторую часть — у другой.
В свободное от учёбы и работы время мы, благодаря матери, ходили в кино, театры, посещали выставки, музеи, ездили на экскурсии и при этом частенько брали дочек с собой. Думаю, что эти выходы в свет повлияли на их культурное образование и интеллектуальное развитие. В хорошую погоду мы всей семьёй бродили по берёзовой роще, слушали летом соловьиное пение и дышали свежим воздухом в ближайшем хвойном бору, а иногда на электричке уезжали подальше от Москвы.
Московской жизнью мы были довольны, так, во всяком случае, мне казалось. Здесь мы с Еленой по-домашнему отметили десятилетие нашего супружества. Жили дружно, изредка ссорились (а как без этого?). Ира успешно училась в школе, Инна постигала грамоту (в три года уже бегло читала и наизусть рассказывала сказки «с чувством, с толком, с расстановкой») под чутким бабушкиным руководством, а Елена продолжала работать в диспансере, считалась хорошим диагностом и после двух лет работы получила предложение стать заведующей отделением. Но у меня никогда почему-то не возникала мысль остаться жить в Москве, и поэтому мной ничего не предпринималось для этого, в отличие от других слушателей академии, моих сокурсников.
Музеи мы с Еленой и детьми посетили практически всё, да не по одному разу. Лично мне очень нравились художественные музеи, Исторический музей на Красной площади и Музей Востока, в котором нас поразила коллекция Колабушкина. Он долгое время работал в Китае и собрал там множество разных красивых диковинок, в том числе из камня. Ходили мы и на все выставки, о которых нам становилось каким-то образом известно, ведь никакой публичной рекламы, кроме редких афиш, в то время и в помине не было.
С самими москвичами было тяжеловато: очень неприветливые, высокомерные, с отношением «понаехали тут». За три года жизни на одном месте мы так и не познакомились с кем-либо из соседей, даже не знали, кто они такие. Но в школе к Иришке учительница относилась очень хорошо, Ира была её любимицей, круглой отличницей, умницей и скромницей.
Сверхизобилие в Москве людей в форме порождало у москвичей неуважение к этой форме, а заодно и к человеку в ней, тем более к людям в форме внутренней службы, которую я носил в то время. И, хотя эта форма мало чем отличалась от общевойсковой, многие москвичи разницу видели и нередко выражали своё негативное отношение, обзывая её носителя «конвойщиком». Поэтому мы, слушатели академии, форму старались надевать только для пребывания в академии, потому что, помимо вышеуказанного негатива, при любом конфликте на улице, а особенно в общественном транспорте, люди, не видя поблизости милиционера, сразу же обращались к человеку в военной форме, считая его просто обязанным разбираться в их ссорах и склоках. Самыми ужасными в этом отношении были московские электрички, каждый день перевозящие многие тысячи загородного люмпен-пролетариата (как селёдку в бочке) — утром в Москву, вечером из Москвы. Теснота, ссоры, ругань; пьянь, хулиганы, бродяги, попрошайки, карманники и приличные служивые люди — вперемешку. Это делало любую поездку мучением. Пытаться пресекать, например, хулиганство, одному против всего вагона просто глупо; надо быть идиотом, чтобы собой заменять отряд вооружённых омоновцев (нет приёма против лома). Делать вид, что ничего не происходит, — совесть не позволяет. Это вынуждало стараться быть незаметным, стоять в каком-нибудь углу вагона, чтобы не быть втянутым в очередную разборку, потасовку или настоящую драку. Спрятаться не всегда удавалось.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
