В период учёбы в академии очень ценной для нас, провинциалов, была доступность культурной сферы Москвы. И не столько благодаря многочисленным организованным экскурсиям, начиная от Мавзолея Ленина и кончая музеями-заповедниками, сколько Университету культуры при Академии МВД, состоящему из трёх факультетов: музыкального, кино- и художественного искусства, которые возглавлялись соответственно композитором Арамом Хачатуряном, актёром Юрием Яковлевым и художником Ильёй Глазуновым. Они сами приходили к нам на занятия и приводили с собой различных знаменитостей. За три года учёбы в академии мне повезло вживую увидеть многих известных артистов, музыкантов, художников, посетить всякие выставки, побывать в разных театрах. Наиболее памятным для меня было приглашение на открытие выставки картин И. Глазунова, которая должна была состояться на Кузнецком мосту в Доме художников. На эту выставку мы, слушатели академии, имели персональные приглашения от Глазунова. Мало кто из слушателей явился на эту выставку, но мы с Еленой пришли, простояли под сильнейшим дождём несколько часов, но открыть выставку Глазунову так и не разрешили из-за скандала, вызванного выставленной им картиной «Мистерия XX века», где были изображены наши бывшие и настоящие правители и вековые народные проблемы. Убрать эту картину Глазунов отказался.
Конечно, просто так попасть на более-менее знаменитую выставку, другое культурное мероприятие было непросто, а порой — невозможно, если ты не имел приглашения. Или надо было отстоять многие часы в очередях желающих посетить то или иное престижное мероприятие. Приходилось искать выход из этого положения. Я стал злоупотреблять своей сохранившейся милицейской формой, которую из Архангельска привёз в Москву вместе с формой внутренней службы. Я надевал милицейский наряд, подходил к милиционерам, которые регулировали доступ посетителей на такие выставки, просил пропустить как своего и ни разу не получил отказа. Естественно, что Елена всегда была со мной. Если бы не это, то мы очень многого бы не увидели в Москве. Например, попасть на мемориальное Новодевичье кладбище в то время было нереально, так как оно было закрыто для посторонних людей. Или посетить американскую выставку, посвящённую 200-летию США, или Оружейную палату с Алмазным фондом СССР. А когда на другой день после посещения чего-нибудь такого я рассказывал в своей группе о культпоходе, меня жадно слушали и завидовали. Главным образом завидовали ребята-москвичи, которые, родившись в Москве и прожив там всю жизнь, о всяких московских достопримечательностях знали понаслышке, сами их не посещали и не видели, так как не торопились, откладывали всё на завтра по принципу «ещё успею».
Период проживания в Москве, как никогда за всю мою жизнь, изобиловал свободным временем. Учёба в академии, самоподготовка, многочисленные совместно с Еленой культмероприятия оставляли достаточно времени для загородных, на природе, прогулок с детьми и для прочих занятий для души. В связи с этим хочу рассказать ещё об одном опыте, который я приобрёл в Москве. Дело в том, что на эти три года жизни в столице пришлась сплошная телефонизация города. Практически во всех дворах многоэтажек в районе Бирюлёво-Товарная, где мы жили, громоздились порожние огромные — метра по три, а то и больше — ящики из-под импортного телефонного оборудования. Эта тара была сделана из прекрасных строганых досок и огромных кусков фанеры. И вот однажды, после выставки самодельной мебели, которая в то время была в страшном дефиците, мне пришло в голову самому сделать мебельную стенку, используя материалы телефонной тары. Сам сделал чертежи, потом трудился больше года и сделал всё с таким расчётом, чтобы каждый элемент стенки можно было без особого труда и порчи разобрать и в таком виде увезти в Архангельск. Получилось пять секций от пола до потолка, всего 15 предметов: три шкафа, три секции с выдвижными ящиками, две открытые секции с полками и зеркалами, пять антресолей и две тумбы с дверками. Всё это я обклеил с лицевой стороны немецкой самоклеящейся мебельной плёнкой под дерево, которая в то время только появилась в Москве и которую мне каким-то чудом удалось купить с рук у мебельного магазина, недалеко от станции метро «ВДНХ». Стенка получилась настолько хорошо, что в Архангельске (где мы её собрали, уже переселившись в квартиру на проспекте Ломоносова) она была предметом зависти многих знакомых. И мало кто верил, что эту стенку сделал я с Еленой, без помощи которой мне просто было бы не справиться с огромными кусками фанеры и длинными досками. Эта стенка верно служила нам долгие годы до тех пор, пока не настали времена, когда мебель перестала быть дефицитом. Кое-какие секции всё ещё используются нами на даче.
Подошло время выпуска из академии. После сдачи дипломных работ, но ещё до их защиты несколько кафедр академии предложили мне остаться в адъюнктуре. Одной из них — кафедре организации управления в сфере правопорядка — я дал согласие, но на этом всё и закончилось. Видимо, ждали от меня активных действий, а я не стал их предпринимать, так как желание практической работы было сильнее научной. А тут и мой сокурсник А. Нестеров по секрету мне рассказал, что работники кафедры у него выпытывали, не еврей ли я. Это была в действии секретная тогда установка ЦК КПСС об очищении руководящего звена всех отраслей, в том числе в науке, культуре, искусстве и т. п., от евреев. Помню, что это меня просто потрясло, так как никто никогда ещё так нагло и откровенно в отношении меня не проявлял национальную дискриминацию. И, хотя я не еврей, переубеждать никого не стал, а просто плюнул и уехал в Архангельск. Я всегда относился к евреям с симпатией, но должен сказать, что самое забавное, вернее, печальное, во всём этом было то, что чисткой от евреев занимались сами евреи, большинство из которых заблаговременно поменяли свои фамилии на русские, украинские и другие. Порой мне казалось — да, наверное, так оно и было, что эти люди под видом чистки от евреев освобождали места именно для евреев с нееврейскими фамилиями, и поэтому их прослойка среди руководящих работников, несмотря на многочисленные подобные мероприятия, никогда не уменьшалась.
Не могу не высказать своего мнения по поводу причин бед и провалов нашей российской науки. Убеждён, что одной из них является её деевреизация в последние советские годы, что делалось в соответствии с установками Политбюро ЦК КПСС. Конечно, это только моё мнение.
Закончилось моё пребывание в академии торжественным построением, на котором присутствовал сам министр Н. А. Щёлоков, которого мне и раньше приходилось видеть живьём несколько раз во время учёбы в академии. На построении он поздравил всех нас с окончанием академии, обошёл весь строй, каждому пожал руку, а в заключение дал команду своей свите подготовить приказ о присвоении нам всем досрочно очередных званий. Так я стал майором внутренней службы и начал подготовку к возвращению в Архангельск.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
