чтобы успокоиться и взять себя в руки.
Ведь если я права… И если Олег был одноклассником и другом моих родителей, это может означать, что он очень хорошо меня знает. И я оказалась для него не просто случайной незнакомкой, а вполне себе конкретным, даже близким человеком.
Но я молчу. И так как фотографий в стопке еще полно, возвращаюсь к их изучению.
Чем больше я поднимаю вверх снимков, тем ближе я оказываюсь к настоящему. Вот этот снимок есть и у меня — мама и папа, в окружении родителей и немногочисленных друзей стоят на фоне роддома, а на руках у отца — Федька в конверте. Мама с счастливой улыбкой прижимает к груди огромный букет, а моя бабушка, уже тогда серьезно болеющая и оттого некрасиво ссохшаяся и сгорбленная, тоже здесь, надежно поддерживаемая своим сватом — отцом моего папы.
Очередной снимок сделан приблизительно в то же время — в общежитии, в котором родители жили во время своей учебы. В маленькой комнатке совсем негде развернуться, но папа выглядит вполне себе довольным, хоть и усталым — как, впрочем и его друг, в котором я снова узнаю Олега. На этот раз он коротко подстрижен и одет он в стильный деловой костюм, в котором уже куда как больше похож на себя настоящего. Улыбка уже не такая широкая и беззаботная, а глаза смотрят цепко и проницательно. Двое молодых мужчин склоняются над простой детской кроваткой, в которой лежит Федька — совсем маленький, смешной, но безумно хорошенький.
А вот на этой фотографии снова роддом. Только теперь уже на отцовских руках я в том же конверте, а Федька — у Олега на плечах. Потрясающе трогательный и удивительный снимок — у меня даже начинают глаза слезиться. И я порывисто подношу ладонь к лицу, чтобы поспешно стереть результат своих растревоженных чувств.
Остаток стопки я просматриваю куда быстрее, чем ее верхнюю часть. Из-за упрямо выступающих слез в глазах туман, и мне практически ничего не видно. Но даже несмотря на это я наслаждаюсь лицами своих родителей, немного болезненно реагирую на присутствие на некоторых из снимков Олега — крайне заметно, в отличие от мамы с папой, меняющегося и взрослеющего, — и уже совершенно не удивляюсь, когда на самой последней фотографии вижу себя, первоклассницу, в компании темноволосой девочки, а за нами — самого Должанского, покровительственно положившего свои ладони на наши с ней плечи.
Не сразу, но я вспоминаю имя этой девочки — Валя. Моя подружка и соседка по парте в начальной школе. Мы, бывало, ходили друг к другу в гости, иногда обменивались игрушками и, несомненно, поздравляли с Днем Рождения и иными праздниками.
Правда, в пятом классе мы обе обзавелись разными кругами общения, немного отдалились друг от друга, но в целом сохранили теплые приятельские отношения.
Вот тут я снова смотрю на Должанского — настоящего, теперешнего. Сидящего передо мной за столом и сосредоточенно сложившего на сцепленные в замок пальцы подбородок. Такого близкого, такого мною желанного…
Но по понятным причинам сейчас казавшимся мне практически незнакомым. И знакомым одновременно.
Удивительно, что у меня, за все мое пребывание в этом доме, почти ни разу не всколыхнулось даже легкое ощущение узнавания. Может, и было пару разу, но и тогда я отмахивалась от этой эмоции, ссылаясь на трепетное чувство влюбленности, когда кажется, что — вот он, мой человек. Моя вторая половинка.
Поразительно… Именно сейчас, когда я в моем сердце происходит целый калейдоскоп сильнейших чувств — от боли и тоски и до разочарования и осознавания своей любви — да-да, любви, теперь я это понимаю невероятно ясно! — я смотрю на Олега и понимаю, что видела его и знала. Но знала, как приятеля своих родителей, как отца своей подружки и потому не занимающего в моем маленькой детском сердечке много места.
Я чувствую неприятную тянущую боль от того, что Олег ни разу — ни словом, ни действием — не сообщил мне о своем тесном знакомстве с моей семьей. Скрывал это, вел себя совершенно спокойно и отрешенно и при этом…
Черт возьми… Именно Олег позаботился обо мне в крайне тяжелый период моей жизни! Приютил, обогрел и полностью обеспечил! И работой, и деньгами!
Но… Почему?
Почему, если он был так близок моим родителям, он ни разу не появился в моей жизни после их смерти? Почему не помог тогда, когда моими опекунами стали совершенно незнакомые и, как оказалось, нехорошие люди? И почему помогает сейчас?
Но я не задаю ему ни один из этих вопросов. Может, это и глупо, в данной-то ситуации, может, и наивно с моей стороны, но я поднимаю вверх нашу совместную с Олегом и его дочерью фотографию и тихонько проговариваю:
— Я этого совсем не помню. И тебя не помню. Почему?
Олег выпрямляется, опускает руки на бедра и недоуменно, но очень красиво изгибает бровь. Наверняка, не этот вопрос он ждал от меня.
— А почему ты должна помнить? — тем не менее отвечает он, — Это давно было. Вы с Валей совсем еще крохи. Да и жизнь тебя ударила сильно — неудивительно, что прошлое просто померкло под влиянием… определенных событий.
Я рассеянно киваю. На самом деле мне не особенно важен ответ Олега — я просто пытаюсь хотя бы немного прийти в себя, и все.
— Вы сказали, что хотите поговорить, — через некоторую паузу, во время которой Олег молчит, все-таки говорю я, намекая на емкий приказ мужчины, когда я мыла в коридоре полы. — Говорите. Я слушаю. Или это все?
Я демонстративно поднимаю стопку фотографий на уровень груди.
Мужчина бесшумно и почти незаметно вздыхает.
Но когда он начинает рассказывать, я с жадностью внимаю каждому его слову.
Глава 18.3. Олег
Мужчина не позволяет ни единой эмоции, ни одному отголоску давних чувств окрасить его своеобразную исповедь. И при этом он чутко пытается уловить реакцию девушки — увидеть неприязнь или горечь, разочарование или боль.
Но Таня лишь внимательно слушала и, не отводя взгляда, смотрела на него.
Олег не погружается в свои воспоминания, а будто бы смотрит со стороны. И честно рассказывает свою общую с Карповыми историю.
О том, как они с Софьей и Сергеем учились в одном классе. Как дружили, как влюбились в одну и ту же девчонку. Как обоюдно тянулись к улыбчивой и легкой на подъем Уколовой, которая отличалась не только прилежной учебой, но и веселым, как у сказочной феи, нравом. Как та в итоге
