— Вы уверены, мистер Ливингстон, что нашли правильные выражения для характеристики нашего губернатора?
Толстяк сиял. Ему нравилась его нынешняя роль.
— Для характеристики губернатора — возможно, но для взяточника и казнокрада эти слова как раз впору.
Волна недоумения пробежала по правильным чертам мадам. Они на мгновение стали почти неприятны. Конечно же Уильям Кидд ничего этого не увидел. Он смотрел в чашку.
— Казнокрада?!
— Сегодня утром он арестован!
— Кем?!
— Прибыл специальный посланец короля Вильгельма и привез решение парламента с подписью короля.
— То есть… — миссис Джонсон повернулась к Кидду, — вы шли на прием к сэру Флетчеру, зная, что он фактически смещен?
Уильям залпом проглотил шоколад, жутко обжегся и отрицательно замахал руками:
— Нет, что вы, нет!
— А вы коварный человек!
Уильям обмер, хотя, говоря по правде, мужчина, услышавший такие слова от женщины, должен был бы обрадоваться.
— Я не коварный человек!
— Понимаю, понимаю.
— Я ничего не знал, ничего!
Хозяйка понимающе и затаенно усмехалась.
Ливингстон старался как можно незаметнее ткнуть друга в бок, но сделать это было нелегко.
Капитан Кидд изо всех сил портил образ рокового мужчины, победителя французов и ниспровергателя губернаторов, который уже готов был поселиться в воображении стареющей красавицы.
Надо сказать, что он преуспел в этом деле. Слишком старательно и слишком страстно он обелял свою репутацию в глазах мадам.
Наконец она, зевнув, поверила ему, что он не имел никакого отношения к истории со снятием с поста сэра Флетчера. Так уж устроена женская голова, что и все прочее, что касалось этого странного рыжего капитана, напрочь перестало ее интересовать.
Прощание было холодным.
Ливингстон вздыхал, ему было жаль своего очередного замысла. Но поскольку с крушением этого замысла он не понес никаких финансовых потерь, печаль его была светла.
Уильям Кидд был, в отличие от всех остальных, в приподнятом расположении духа. Он был уверен, что добился огромного успеха, сумел открыть своей возлюбленной Камилле глаза на свою истинную сущность. Она теперь не думает, что он интриган и проворачиватель каких-то темных делишек. Она смотрит на него открытыми глазами.
— Могу ли я, миссис Джонсон, иметь счастье и честь бывать у вас?
Улыбнувшись без всякого энтузиазма, хозяйка кивнула по чисто светским соображениям.
Капитан чуть не прослезился от счастья.
А потом была красная кирпичная дорожка через цветущий яблоневый сад.
А потом была бричка, запряженная двумя великолепными серыми в яблоках лошадками. Такими замечательными, словно они были существами из сада Камиллы.
А потом был обед в конторе Ливингстона, где тот задал Уильяму вопрос, который не мог не задать:
— Ну и каковы ваши впечатления, мой друг?
Пребывавший в состоянии сна наяву, капитан конечно же понял его не сразу. И даже не со второго раза. А когда понял, сказал только одно:
— Я хочу на ней жениться.
Рывки, которыми двигалось сознание капитана, поражали даже столь бывалого человека, как Ливингстон.
— Жениться?!
Глаза Кидда даже не сияли, полыхали!
— Разумеется, как же я могу на ней не жениться, когда я в нее влюблен.
— Это заметно.
— И, по моим наблюдениям, я тоже произвел на нее довольно благоприятное впечатление.
Ливингстон поджал нижнюю губу, скосил взгляд в сторону и ничего не сказал.
— И кроме того, есть еще одна, самая важная, причина, по которой я могу на ней жениться!
— Какая, откройте мне.
— Угадайте, Ливингстон!
— Потому что она богата? — с надеждой спросил друг.
Капитан Кидд снисходительно улыбнулся и потрепал его по мясистому плечу:
— Потому что она вдова!
Всего через неделю после первого посещения дома роскошной вдовы парою джентльменов мистер Ливингстон вновь сидел в «библиотеке», под карликовою пальмой, и вкушал шоколад.
— Не желаете ли чего-нибудь покрепче? — участливо спросила миссис Джонсон.
— О, это излишне.
— Отчего же?!
— Меня достаточно пьянит сама возможность беседовать с вами.
Вдова отхлебнула горячего, ныне горячительного напитка и усмехнулась:
— Вы много обходительнее вашего друга.
Ливингстон вскинулся:
— Он что, позволил себе быть грубым с вами?!
— Хуже, он позволил себе быть со мною скучным. Разве это не ужасно?
Ливингстон подавленно кивнул.
— Я понимаю вас, о, как я вас понимаю.
— Неужели? Вам что, доводилось быть женщиной, за которой пытаются ухаживать?
— Можете меня высмеивать, сколько вам будет угодно, Камилла, в свое оправдание я могу сказать только одно: я привел к вам в дом человека, в вас искренне и глубоко влюбленного.
— И что с того?
— Человека, боготворящего вас, а не пересчитывающего мысленно ваши денежки.
Миссис Джонсон нервно поставила чашку на поднос.
— Иногда мне кажется, дорогой мой мистер Ливингстон, уж лучше бы он был охотником за деньгами, но умеющим воспламенить женское сердце, чем… мне не хочется его оскорблять, но я не встречала в жизни существа серее и ничтожнее. Неужели вы не видите, что я, богатая и привлекательная женщина, не могу ответить на чувство такого человека, как ваш драгоценный друг.
Ливингстон изобразил легкое возмущение:
— Серее?! Ничтожнее?!
— Да и да!
— Но вы же знаете, что это один из самых талантливых и смелых морских львов нашего времени.
— Ха-ха.
— Что это единственный из наших флотоводцев, кто на своем боевом счету имеет только победы.
— О, Господи!
— И какие победы! Он чуть ли в одиночку благодаря невероятному прозрению разгромил целую флотилию французских пирог. Он одним, невероятным по точности, выстрелом пустил ко дну восьмидесятипушечный французский корабль. Вы не можете всего этого не знать.
Миссис Джонсон поморщилась:
— Я это знаю, но я в это не верю.
— Хороший женский ответ.
— Я женщина и поэтому даю женские ответы.
— Он смел в бою, но робок перед вами, разве вам это не лестно, а?
— Мне это, может быть, и лестно, но уж больно противно.
Ливингстон хлопнул себя пухлыми ладонями по толстым ляжкам и нервно прошелся по библиотеке. Он так вертел головой, что могло показаться, что он попросит у хозяйки чего-нибудь почитать.
Миссис Джонсон исподлобья наблюдала за ним.
— Вы с такой страстью пытаетесь его женить на мне, как будто у вас в этом деле есть личный интерес, мистер Ливингстон.
Толстяк замер. Медленно обернулся. В его лице проявилась какая-то новая мысль.
— Знаете что, — сказал он значительно, — знаете что, Камилла, называйте меня просто Роберт.
