возникает Кукшинш – глава охотников поселения. Бабушка часто рассказывала, что он хорошо читает следы и способен выследить оленя, даже если тот проходил по лесу неделю назад.
Бабушка поднимает заплаканное лицо и с надеждой в голосе спрашивает:
– Ничего?
– Ничего, – сухо отвечает Кукшинш. – Как сквозь землю провалились. Мы завтра обязательно возобновим поиски. На этот раз пойдём дальше на запад.
Я ему верю. Как и в то, что Лия с подружками жива. Бабушка ещё в первый день пропажи бросила руны: а они никогда не врут.
– Ну, я пойду. – Вид у охотника усталый, три дня подряд всё мужское население деревни рыщет по лесу словно стая ищеек.
Бабушка согласно кивает, Кукшинш поворачивается, чтобы уйти. В то же мгновение поднимается дикий собачий вой. Жалобный, полный страха. Бабушка приказывает мне спрятаться в дальней комнате, а сама потрошит резную шкатулку, в которую запрещала нам с Лией заглядывать, хотя там нет ничего интересного кроме плоского, размером с ладонь, агата.
– Селеста, прячься! – бабушка срывается на крик, и я в страхе убегаю, видя неестественное, серое свечение камня.
– Держи секиру крепче, Кукшинш. Это уже не они.
***
Мы уже целую ночь идём на запад через чащу леса. Иногда, когда строй поворачивает, я могу разглядеть силуэт Лии. Она будто изнемождена: движения угловатые, бледная, мерцающая в темноте кожа обтягивает худое тело. Только коса та же, с плетёным шнуром и узелками от всякого зла, которую заплетала ещё бабушка.
Нас немного: трое женщин из деревни, я и четверо мальчишек, ещё не доросших до периода мужества. Замыкают цепочку пленных шестеро подружек, сопровождавших тогда Лию в лесной поход. Такие же с виду, как и сестра, будто их поцеловал мрак.
И запах. Странный, приторно-гнилостный, из-за которого очень сильно тошнит.
Лесная поляна открывается совершенно неожиданно. Всех нас, деревенских, усаживают на колени. Рот, уставший от кляпа, болит, а пальцев рук я и вовсе не чувствую из-за плотной вязи пут у меня за спиной.
Высокий человек в чёрном с тонкими, будто у аристократа, чертами лица, проходится вдоль ряда пленных и выбирает первой меня. Он вытаскивает кляп и развязывает верёвку. Я тут же пытаюсь убежать, сорвавшись с места, но в последний момент меня ловят за шиворот и, несмотря на активное сопротивление, ведут к большому плоскому камню. Четверо, в каких-то драных одеждах и совершенно безэмоциональных мужчин держат меня за ноги и руки, очень крепко. Страх бьётся внутри холодным, мерзким комом, пытаюсь сопротивляться, не видя ничего кроме предрассветного неба. Человек в плаще, больно давит на челюсть заставляя открыть рот и вливает из позеленевшей медной чаши холодную, густую кровь. Я захлёбываюсь, пытаюсь выплюнуть эту мерзость, но жрец умело давит на горло, и пакостная жижа проникает внутрь. Затем все пятеро в унисон начинают бормотать невнятный речитатив, и моё вымотанное испугом и долгой ночной дорогой сознание меркнет.
***
Четыре года я была рабыней для рабов, которую гоняли в хвост и в гриву, регулярно раздавая ворох поручений по любым хозяйственным вопросам. Тех, кто не выполнял план, ждали розги или удары палкой по пяткам. Боли я очень боялась, а потому всегда исполняла приказы и даже сверх того: нередко на еженедельном распределении меня ставили в пример. Это очень льстило, но такое существование выматывало.
Загружали работой настолько, что к вечеру я падала от усталости и проваливалась в короткий, как мне казалось, глубокий обморок без сновидений.
Всё это время я мечтала только об одном: чтобы во мне кто-то из старших разглядел Дар и отправил учиться в Начальную школу. Зачастую забирали девчонок и помладше, но мой черёд так и не наступал.
В одну из ночей нас, только заснувших, а оттого плохо соображающих, выстроили на главной площади деревушки, где я находилась последние четыре года.
Ешё не отойдя от сна, не сразу заметила всадника на странном коне. Прибывшего полностью укрывал добротный тёмный плащ, а его питомец при каждом движении издавал странный скрип.
– Эту, вот эту и эту, – он указал пальцем на трёх моих подруг. – Я их забираю в Сальвир.
Сальвир! Этим девчонкам посчастливится попасть на дальнейшее обучение, а не жить вечными рабынями!
– Как прикажете, глубокоуважаемый Ошо. Переночуете здесь или сразу же двинетесь в обратный путь?
– Нет, мы поедем сейчас. Соберите им немного еды в дорогу, на пять дней, и дайте лошадей посвежее.
– Во Славу Сальвира! Сделаем всё, как прикажете.
Я не удержалась и заплакала. Ошо, кем бы он ни был, оглядел всех, но проигнорировал меня. Значит, я не имею даже зачатков Дара.
Всадник повернулся на звук. Приблизившись, он долго стоял надо мной, а я была не в силах вымолвить ни слова: вся воля уходила на то, чтобы не разреветься в голос.
– Её, пожалуй, тоже возьму. Хоть и есть у нас шаманы…
Так я впервые ощутила на себе, что значит слово «милосердие».
– Как скажете, господин Ошо, – лебезил один из надсмотрщиков. – Селеста очень старательная девочка.
Что-то звякнуло о землю.
– Забери своё золото и скройся с моих глаз, – презрительно сказал гость. – Четыре лошади и еды на всех. Большего я с вас не требую.
***
Учёба давалась с большим трудом. Несмотря на то, что я прикладывала все усилия для понимания, у меня никак не получалось уловить суть того, что вещают преподаватели.
Ещё одно неприятное открытие: в Начальной школе каждый был сам за себя. Во время служения в деревне, на чёрных работах, среди нас, рабов и рабынь, существовала взаимовыручка, здесь же ученики заботились только о своей шкуре. Никто не будет пояснять тебе материал за исключением преподавателя, но и те частенько пытались получить какую-нибудь плату. Никто не подскажет свиток или книгу, которая более простым языком раскроет тему. А если ты подведешь команду во время ежемесячных соревнований потоков – свои же обязательно устроят тёмную, чтобы ты старался в следующий раз лучше.
Получала я эту «благодарность» раз за разом, отправляясь на возрождение к Истоку.
Единственным моим светом была Лия. Она, пройдя одиннадцать первоначальных ступеней, перешла в корпус Усреднённых. Иногда она мне помогала, но я не могла отделаться от ощущения, что Лия видит во мне убогую. И тем
