Вот и догорел день. Запахи сада струятся в окно и заполняют комнаты, обволакивают краснокожие «Честерфилд» в гостиной с камином, там на стенах сельские пейзажи с буколическими свиньями и коровами, там керамические горшки с комнатными растениями, которые словно перекликаются со своими соседями в саду. Самая пора натянуть габардиновые брюки и кашемировый, десятилетний давности (словно новый!) пиджак и неторопливо прошествовать по истертым веками булыжникам в паб «Голова сарацина», что почти за углом, приют и отраду окрестных жителей. Добродушный хозяин с красным лицом отлично знает вкусы каждого посетителя и не задает никаких вопросов, — лишь улыбается и наливает именно то, что почти каждый вечер вливает в себя счастливый абориген[62].
В те золотые годки я самозабвенно готовился к первому вояжу на Альбион. Работал над собой как вол, в трудовом поту бился над картой Лондона, особенно над дальними районами типа Аксбриджа или Кройдона, где предстояли тайные встречи, с лупой ползал по карте, прочерчивая маршруты проверки. С английской наружкой не следовало шутить. Говорили, что на пути следования не мешало поглядывать вверх: а вдруг следят из вертолета? Как работает метро? сколько выходов и куда? что это за автобусы «зеленой линии»? насколько четко водители следуют расписанию? как выйти по требованию? почему написано Глосестер-роуд, а все говорят Глостер-роуд, Лесестер — Лестер, Тотенхэм — Тотнэм. Почему, когда произносишь Борнмут, внезапно происходит вывих челюсти? Как будет реагировать кассир в метро или кондуктор, когда услышит нечто невнятное явно из иностранных уст?
Собачка с цветком в зубах не символ ли Англии?
Сторма перевели в Лондон, летел он через Москву, и начальство решило свести нас воедино на благо будущей трудовой деятельности. Его устроили в шикарном «Национале», и он рассчитывал славно отдохнуть по полной программе: с Оружейной палатой, храмом Василия Блаженного, зернистой икрой, милыми подружками, предоставленными бесплатно мощной организацией, и другими радостями жизни, а попутно поговорить о высоких материях разведки со своими патронами в генеральских погонах.
Но не тут-то было. В те времена КГБ работал основательно: если агент вдруг попадал на территорию любимого им государства, то проверяли, на что он способен, нацеливая на местных иностранцев. Дабы не обленился и вечно был на стреме, тренировали на случай мировой войны, всеобщего землетрясения и Апокалипсиса, когда разведке, согласно многостраничным планам, пришлось бы работать в Торичеллиевой пустоте, без связи, при взрывах бомб и свисте пуль (возможно, вообще при физическом отсутствии всей остальной части человечества). Посему на первом же рандеву я в твердых тонах изложил ему программу на каждый день: с 10 до 17 часов уроки тайнописи и основ шифровального дела, разработка условий связи на чрезвычайный период, освоение работы через тайники, изучение разнообразных контейнеров — от спичечного коробка до простого кирпича. Вечером рандеву с дамой, которую подобрали с помощью ребят, обслуживавших посольства, не с какой-нибудь порхающей пташкой, а с секретаршей французского посольства, которую Сторм знал по Англии; она так мучительно страдала от одиночества, что не вылезала из английского клуба — главного рассадника басурманского разврата в тогдашней Москве.
— Когда вы договоритесь с нею о встрече, не забудьте купить букет цветов! — учил я, переполненный знаниями о заведении связей, почерпнутыми в английских светских пьесах и развитыми в разведшколе. — Женщины, знаете ли, любят цветы, и это поднимет ваши шансы…
— Неужели вы думаете, что я идиот и потащу через весь город букет? — возмутился Сидней, вынул гостиничные цветы из вазы и показал, как нелепо торчит букет, если его прижимать к животу — казалось, что он выглядывает из расстегнутых брюк.
Это поразило юного Песталоцци: а как же англичане преподносят цветы? Может, вообще это считается дурным тоном? Но чем же тогда торговала маленькая Элиза Дулитл из незабвенного «Пигмалиона»? Что же, собственно, собирался купить профессор Хиггинс, если не цветы?
— Молодой человек, букеты приносят дамам посыльные в лавках, а джентльмену остается только вложить в него визитную карточку.
— Ну, а если я сам хочу порадовать девушку? — настаивал я, не понимая, что Сторм попросту возмущен предстоящей программой и не склонен выслушивать сентенции мальчишки.
— Удивительный ты человек! — вмешался Кот. — Обещал рассказать о саде и опять свел все к бабам…
О бабах всегда интересно, но еще интереснее агент-садовод, который в Лондоне из ученика превратился в учителя и постоянно зудел, что меня выделяет из толпы походка. Что именно, он так и не раскрыл (то ли виляние задом, то ли подпрыгивание а-ля кенгуру), и особенно он был недоволен покроем моего плаща шведской фирмы, который выдавал «человека с континента», хотя и был куплен в Лондоне.
— Боже, любой агент МИ-5 моментально вычислит по плащу и по походке, что вы иностранец славянского происхождения, а все славяне у них на крючке. Затем засекают вас на встрече со мной, причем в отдаленном районе… меня начинают допрашивать. А вам хоть бы хны, у вас иммунитет, вышлют — и точка!
Однажды, когда я оставил на столике в пабе выкуренную пачку из-под «Мальборо» (англичане говорят «Молборо»), Сидней устроил жуткую сцену: на пачке отсутствовала налоговая наклейка. А вдруг хозяин связан с полицией, которая ловит контрабандистов? Кто еще может курить сигареты без акцизной наклейки, кроме бандитов и дипломатов, освобожденных от налогов? Ниточка тянется всё дальше и дальше, кольцо сжимается. И вот ночью агенты МИ-5 врываются в дом Сторма, топчут грубыми башмаками его садовую лужайку…
— Вы загубите не только себя, но и меня! — шипел он.
Мы обсуждали его связи в высоких учреждениях, методы подхода к ним и вербовки, но рано или поздно разговор переходил на садоводство.
— Вы не знаете, что такое английский сад и какие у него традиции! Даже Руссо в своей «Исповеди» признавался, что получил свои идеи о природе из Англии, из статей Аддисона в «Спектейторе», он обожал пейзажные парки, столь любимые у нас в стране…
К встрече со Стормом я готовился как к свиданию с любимой: изучал себя в зеркале с головы до пят, для нерусскости надевал галстук-бабочку и даже смурные советские носки заменил на клетчатые английские никкербокеры; было жарковато, но зато я чувствовал себя джентльменом.
И вдруг Сидней исчез, словно в воду канул. Сначала я выходил на основную и запасные встречи, затем в ход пошли ежемесячные явки, потом наступил черед условий связи на случай войны и Апокалипсиса. Я мрачно бродил в туманах и под ливнями, ожидал под козырьками у кинотеатров и на скамьях в парках, я сидел и дергался: а вдруг моего друга арестовали, и я со всех сторон обложен врагами, и звенят наручники-кандалы, чтобы замкнуть мои руки… Какая тоска после каждой сорванной встречи! Сколько потрачено часов на подготовку, на проверку, на это идиотское блуждание вокруг, сколько сил души ухлопано на этого мерзавца по имени Сидней. Сидней! Разве не Сидней Рейли многие годы водил за нос советских чекистов, пока не попался в их капкан и не был пристрелен как собака? Почти год я жил как в кошмарном сне: уже на патриархальных променадах с сыном в коляске за деревьями мне чудились роговые очки и родинка на щеке, каждый очкастый казался Сиднеем Стормом…
Но и на нашей улице бывает праздник: Христос явился народу! Я чуть не покрыл его румяные щеки поцелуями, нарушив все правила конспирации. Что случилось? Ответ был прост, как тыква (или холодильник): угодил в больницу. Хотя с такой загоревшей, румяной, сытой мордой к больницам близко не подпускают.
— Болел, но работал. Оказалось, что в Форин-офисе трудится мой школьный друг, конечно, я с ним встретился и поговорил. Очень перспективный, хотя любит деньги и придется ему кое-что подкидывать… Кстати, в композиции ренессансных садов включают группы свободно растущих деревьев. Я над этим бьюсь уже долгие годы, но я бедный человек и не могу позволить себе ни закупки интересных растений, ни консультации опытных садоводов…
На работу с Форин-офисом, естественно, требовались немалые деньги; получив их, он снова исчез и снова появился через полгода, будто ничего не произошло. Но оперативный воз не сдвинулся с места.
Зато я много узнал о садах романтизма и о пейзажных парках, о них писал и поэт Александр Поп, и даже сам Иоганн Вольфганг Гете! А великий художник-карикатурист Уильям Хогарт в трактате «Анализ красоты» начертал: «Как велика роль разнообразия в создании красоты, можно видеть по природному орнаменту. Форма и окраска растений, цветов, листьев, расцветка крыльев бабочек, раковин и т. д. кажутся созданными исключительно для того, чтобы радовать глаз своим разнообразием…» (Сидней настоял, чтобы я записал это изречение, и я сделал это, боясь его обидеть.)
