Но и на нашей улице бывает праздник: Христос явился народу! Я чуть не покрыл его румяные щеки поцелуями, нарушив все правила конспирации. Что случилось? Ответ был прост, как тыква (или холодильник): угодил в больницу. Хотя с такой загоревшей, румяной, сытой мордой к больницам близко не подпускают.
— Болел, но работал. Оказалось, что в Форин-офисе трудится мой школьный друг, конечно, я с ним встретился и поговорил. Очень перспективный, хотя любит деньги и придется ему кое-что подкидывать… Кстати, в композиции ренессансных садов включают группы свободно растущих деревьев. Я над этим бьюсь уже долгие годы, но я бедный человек и не могу позволить себе ни закупки интересных растений, ни консультации опытных садоводов…
На работу с Форин-офисом, естественно, требовались немалые деньги; получив их, он снова исчез и снова появился через полгода, будто ничего не произошло. Но оперативный воз не сдвинулся с места.
Зато я много узнал о садах романтизма и о пейзажных парках, о них писал и поэт Александр Поп, и даже сам Иоганн Вольфганг Гете! А великий художник-карикатурист Уильям Хогарт в трактате «Анализ красоты» начертал: «Как велика роль разнообразия в создании красоты, можно видеть по природному орнаменту. Форма и окраска растений, цветов, листьев, расцветка крыльев бабочек, раковин и т. д. кажутся созданными исключительно для того, чтобы радовать глаз своим разнообразием…» (Сидней настоял, чтобы я записал это изречение, и я сделал это, боясь его обидеть.)
Но Судьба непредсказуема и коварна, — так усмиренный бык вдруг собирается с силами и в последнем рывке пронзает рогами тореадора, повернувшегося к нему спиной: англичанам надоело мое шпионство, и меня грубым ударом чуть пониже спины выперли из Альбиона — работа со Стормом повисла в воздухе.
В Москве мне поручили руководство английским направлением. Я уже был не сосунком от разведки, я уже превратился в мощного маГгодонта — знатока всего английского: я поучал новобранцев, гоняя их, как неприкаянных цыплят, по английской литературе, и читал пространные лекции о политической обстановке на Альбионе. Я в меру англизировался, с иронией относился к ярким цветам в одежде (только серые, только приглушенные тона, как у нас в Англии!), поправлял новичков, говоривших «букингем» вместо «бакинэм», причесывал волосы щеточкой из модного магазина «Дерри энд Томе», иногда, как оксфордский профессор, надевал шейный платок с неопределенным узором. Тормозил на «зебрах», что у нас в стране связано со смертельным риском: тормозишь лишь ты, а соседние машины со шмяканьем наезжают на ту милую старушку, которая поверила в тебя и двинулась в свое последнее, очень короткое путешествие. Разумеется, виски я разводил водой из-под крана (тогда еще мир не заразился настолько, чтобы перейти на бутылочную), подшучивал над глупыми янки, хлебавшими его с пузырящейся содовой, покуривал легкие сигарки «Панетелла», распространенные в Англии, и носил лучшие в мире туфли марки «Черчиз».
Лондонская резидентура после многих попыток установила контакт с Сиднеем, но работа буксовала. Однажды меня вызвал шеф и предложил срочно выехать в Восточный Берлин: оказалось, что газета командировала туда Сторма на три дня, — как не воспользоваться таким шансом и не обсудить с ним все вопросы сотрудничества? Почему топчемся на месте? Почему он обещает выполнить, но не выполняет? Пора подвести итоги работы, хватит бросать государственные деньги на ветер, необходимо расставить все точки и принять меры! Очень льстило, что Сторм, сообщив о вояже в Берлин, сам попросил встречи со мною, именно со мною, а не с каким-нибудь Тяпкиным-Ляпкиным. Значит, он уважал меня, значит, он видел во мне своего мудрого руководителя.
И вот я накануне встречи со Стормом в Восточном Берлине. Я чувствовал себя «шпионом, который пришел с холода», я поднял воротник чисто английского плаща (шведский подарил папе-пенсионеру) и чуть опустил поля моднейшей итальянской шляпы «Борсалино», дабы придать своему облику героический вид человека, рискующего жизнью. Я расхаживал у кинотеатра, совсем недалеко от «пункта Чарли», разделявшего две мировые общественные системы, хмурил лоб, курил мягкую голландскую сигару и всматривался в мелькавшие силуэты вдали. Неужели не придет? Неужели осечка? Какого черта я проехал столько километров!
Но звон победы раздавайся! — вынырнул из-за угла знакомый нос, мы прижались друг к другу разгоряченными щеками, стремительно прошли пару миль и быстро опустились в гастштетте.
— Я счастлив вас видеть! — воскликнул прочувственно Сторм. — Мне вас так не хватало! Теперь у нас есть шанс поговорить по душам и заодно отведать хороший айсбайн! Это жирная рулька, — пояснил он мне с учительским видом. — Что может быть прекраснее айсбайна с баварским пивом?[63] И все-таки жаль, что мы не в Рединге и вы не увидели мой сад. Как мне надоела конспирация! Так хочется пригласить вас, старого друга, домой, устроить в саду барбекю и обсудить что-нибудь далекое от политики… театр или кролиководство, сходить вдвоем в «Ковент-Гарден»…
Впрочем, дела оперативные, которых изрядно накопилось, не дали в полную силу прочувствовать айсбайн, я даже включил портативный магнитофон, дабы не утерять ни единого слова, выпорхнувшего изо рта Сиднея. И пошло, и поехало: устройство на работу в Форин-офис, новые связи, от которых потекут реки секретов…
Обещания и обещания, но зато я узнал массу интересного о садах (все сохранилось на пленке). Оказалось, что великий Френсис Бэкон в своем эссе «О садах» рекомендовал для декабря и января выбирать растения, которые зелены всю зиму: остролист, плющ, лавр, можжевельник, кипарис, тис, сосну, ель, розмарин, лаванду, барвинок белоцветный, пурпурный и голубой, и всех их выхаживать в оранжерее. Б феврале — германскую камелию, весенний крокус, примулы, анемоны, ранние тюльпаны, в марте — фиалки, нарциссы и маргаритки, в апреле — левкой, ирисы и лилии всех видов, в мае и июне — гвоздики… Я уже подумывал: а почему бы не выпросить у начальства садовый участок и не создать там свой собственный рай?
— Передайте привет всем товарищам в Москве, — сказал он на прощание. — Я мечтаю снова туда приехать, и уж тогда мы поработаем над кем-нибудь посерьезнее, чем секретарша, которой вы советовали дарить цветы (не забыл, гад, помнил о венике). Москва — это моя любовь, а наше общее дело — смысл всей моей жизни. До свиданья, советую вам разводить в своем саду рододендроны, они красивы и неприхотливы.
Мы по-русски троекратно расцеловались, и я подумал, какие прекрасные люди живут на земле и как они помогают нашей стране, побольше бы таких агентов, как Сидней Сторм!
К шефу я вошел с чувством бравого солдата, исполнившего свой долг, вручил в подарок пивную кружку с симпатичным берлинским медведем и замер у начальственного стола. Обычно кисловатое лицо шефа на этот раз было окрашено в уксусные тона.
— Ну, как там дела в Берлине? — начал он издалека.
— Все в порядке, — отрапортовал я бойко. — Агент прибыл на встречу вовремя, беседовали мы часа три, всё обсудили, поговорили о садах… Впервые в жизни я попробовал айсбайн…
Улыбчивая интродукция была рассчитана на то, чтобы шеф воодушевился: он любил поесть, всегда выспрашивал, что заказывали сотрудники на встречах, отмечал достоинства и недостатки вин и блюд, ссылаясь на свой бесценный гастрономический опыт. Однако шеф пожевал губами и сурово хмыкнул носом.
— Вы ему верите? — спросил он внезапно.
— Конечно, — ответил я. — У нас нет оснований ему не верить.
— Мы его проверяли?
— Конечно. В деле есть отметки. Я и сам прекрасно помню все операции по проверке.
И я поведал начальнику, как Сидней многократно вынимал закладки из тайников, специально обработанных химическим составом в лаборатории разведки; в случае вскрытия нарушенный слой смог бы восстановить только Волшебник Изумрудного Города. Разве это не доказательство честности Сторма? Не говоря уже о постоянном анализе его информации, никогда не содержавшей «дезы».
Шеф слушал спокойно и без всякого интереса.
— В Лиме его тоже проверяли, и тоже все гладко, — прервал он меня. — Ваш Сторм работал на англичан с самого начала, это их опытный агент, тонкая подстава, а мы — круглые идиоты! — шеф повысил голос и резанул рукой прокуренный воздух.
— Не может быть! Он так к нам хорошо относился! («Великий садовод» — мелькнуло в голове.)
— Точная информация от немецких друзей. У них в английской разведке сидит свой человек. Какой я дурак! Кому нужна была поездка в Берлин? Вечно беда с этими энтузиастами-фрицами, вдруг проявили инициативу, мудаки, стали проверять вашего Сиднея и докопались! Конец года, время отчетов, и пиши теперь, что в нашей сети долгое время находился провокатор, за это меня по головке не погладят. А вы тут с этими вшивыми садами… Что мне теперь с вами делать, куда направлять на работу? Вы же расшлепаны, этот Сидней рассказал о вас все, что знал…
