Хабихт некогда служил унтер-офицером в Потсдаме и теперь прилагал все усилия, чтобы обучить военной выправке эту кучку ландскнехтов. Узнав Фабиана, он только бросил взгляд на своих молодцов, и те сразу подтянулись; знамя, древко которого один из них небрежно положил на плечо, молниеносно взметнулось вверх и поплыло в воздухе, как на параде.
Фабиан шагнул вперед и, как полагалось, вскинул руку.
Хабихт стал смотреть на Фабиана, его примеру последовали остальные, отряд, равномерно и гулко шагая, прошел мимо.
Тогда Фабиан опустил руку. Он был взволнован.
X
Мать и дочь Лерхе-Шелльхаммер вернулись на несколько дней раньше, чем предполагали. Их американские друзья поехали на машине до Генуи, чтобы — там сесть на пароход, и они решили присоединиться к ним. Но в Генуе стояла невыносимая жара, и они поспешили на север. Ехали день и ночь и прибыли домой в полном изнеможении. Весь первый день они чувствовали себя настолько усталыми, что оставались в постели. Затем, отдохнув, Криста поехала в город в своем маленьком автомобиле.
Прежде всего она направилась к гостинице «Звезда», чтобы узнать что-нибудь о Фабиане. Он был на майском параде. «Что ж, он городской чиновник и волей-неволей обязан принимать участие в празднестве!» Затем она поехала на Бухенштрассе взглянуть на дом номер шесть. В своем последнем письме Фабиан упоминал, что собирается приобрести этот дом. Нетрудно было догадаться, зачем он ему понадобился. Криста не сомневалась, что дом покупается из-за нее.
Да, если быть честной, то надо признаться, что Фабиан ей более чем симпатичен — она любит его. Он, несомненно, человек одаренный, выше среднего уровня, в этом она отдавала себе отчет. Прежде всего она ценила его ясный ум и понимание искусства. Кроме того, он красив, с прекрасными манерами, жить с ним ей будет нетрудно. Кристе нравилось и то, что он в свое время собирался стать священником. Такое желание могло возникнуть только у хорошего человека.
Она засмеялась. Да разве можно выразить словами отчего любишь?
Дом номер шесть понравился Кристе, хотя и показался ей слишком большим. Удовлетворив свое любопытство, она снова отправилась в центр города, чтобы повидаться с Марион.
Вид Вильгельмштрассе ужаснул ее. Домов почти не видно за сплошной стеной этих мерзких флагов со свастикой, которые она всегда ненавидела. Криста постаралась как можно скорей уехать с этой улицы. Кроме того, ей сказали, что еврейскую школу перевели куда-то поблизости. Она попросила вызвать Марион и довольно долго с ней проговорила.
— Интересные новости, — смеясь, сообщила ей Марион. — Произошли невероятные, ошеломляющие события. — Марион то и дело краснела и смеялась. так громко и радостно, что ученики выглянули в коридор посмотреть, что случилось. Но Марион и плакала. — Слава богу, что ты вернулась, Криста! — восклицала она. — Мне необходимо с тобой посоветоваться. Конечно, тебе это покажется невероятным, это похоже на сон, но… знаешь, в меня влюбился гауляйтер. — Последние слова Марион проговорила таинственным шепотом.
Ребятишки в классе что-то запели, и Марион поспешила к ним.
— Я приду к тебе, Криста, и все расскажу! — крикнула она, исчезая за дверью.
Свидание с Марион обрадовало Кристу: Марион, которая часто впадала в отчаяние, опять на что-то надеется.
Криста сделала кое-какие покупки, но отряды нацистов в коричневых и черных мундирах преградили дорогу ее машине.
Наконец она решила кружным путем добраться до кафе «Резиденция»; ей хотелось за чашкой чаю поразмыслить о том, что рассказала Марион, и о доме номер шесть.
Таким образом она очутилась неподалеку от епископского дворца и остановила машину в переулке, чтобы не попасть на глаза группе нацистских офицеров, стоявшей на площади.
Когда она уже собралась подняться по лестнице в кафе, ей бросился в глаза один из этих офицеров — седой, подвижный, он что-то рассказывал, сопровождая свой рассказ оживленными жестами. Криста сразу признала в нем полковника фон Тюнена. Ее мать называла Тюнена паяцем, так как он ни минуты не мог оставаться спокойным и всегда разговаривал руками. Полковник Тюнен беседовал с молодым, очень стройным офицером; они чему-то смеялись, но у Кристы вдруг остановилось дыхание, и она отдернула ногу со ступеньки.
Этот стройный смеющийся офицер показался ей знакомым, но она не верила себе, не хотела верить.
— Не может быть, — прошептала Криста, бледнея.
В это время одна из колонн строевым шагом прошла через площадь, и стройный офицер шагнул вперед, подняв руку в знак приветствия. При этом он обернулся к ней лицом, и она узнала его. Сомнений не было! Это Фабиан.
Она отпрянула и прислонилась к какому-то деревцу, затем, с трудом передвигая ноги, перешла через дорогу и вошла в только что открывшуюся лавчонку. Здесь она обычно покупала перчатки.
— Что с вами? — участливо спросила ее пожилая, седовласая женщина, владелица магазина. — Вам дурно, фрейлейн Лерхе-Шелльхаммер?
— Простите, я почувствовала себя нехорошо! — Криста присела на стул, у нее дрожали колени. Она была бледна, как смерть. «Не может быть! Не может быть! Не может быть!»
Ей подали стакан воды, и мало-помалу она пришла в себя.
— Успокойтесь, фрейлейн Лерхе-Шелльхаммер, вы испугались чего-то? — допытывалась женщина.
— Испугалась? Да, я испугалась, — едва слышно ответила Криста. — Эта толпа испугала меня. — Ее руки повисли как плети. — Разрешите мне отдохнуть еще минутку. — При этом она не отрывала глаз от окна.
XI
Улица опустела. Отряд коричневорубашечников, сопровождаемый толпой любопытных, с шумом и смехом протопал мимо магазина. Наконец все стихло. Затем промчалось несколько автомобилей: Теперь, кажется, уже можно выйти на улицу. Криста огляделась по сторонам; не видя никого поблизости, прокралась к своей машине и медленно, почти не отдавая себе отчета в том, что делает, поехала домой. Она была так подавлена, что долго стояла перед домом, не понимая, что она уже у цели. Тяжело ступая, как старуха, взобралась она по лестнице.
— Боже милостивый, что с тобой, Криста? — в ужасе вскричала фрау Беата, когда дочь вошла в комнату. — На тебе лица нет!
— Мама! — крикнула Криста, опускаясь на стул. — Небеса разверзлись надо мною!
— Да говори же толком, дитя мое.
— Небеса разверзлись надо мною! — повторила Криста, машинально снимая шляпу. — Подожди, мама, подожди минутку, я все тебе расскажу. Уедем отсюда! Уедем! Уедем!
Фрау Беата была уверена, что с Кристой стряслась большая беда, о которой ей даже говорить трудно. Она вышла из комнаты и вскоре вернулась со стаканом горячего грога. По ее убеждению, это была панацея от всех зол. Грог если и не помогает, то, во всяком случае, подбадривает организм!
Прошло много времени, прежде чем Криста в нескольких словах рассказала матери о том, что ей пришлось пережить; о том, как она обманулась, о своем разочаровании, отрезвлении, смятении.
— Уедем отсюда, мама, — беспрестанно повторяла она. — Уедем, уедем из этого города!
Фрау Беата долго молчала, затем поднялась и стала тяжелыми шагами ходить взад и вперед по комнате. Наконец она остановилась перед Кристой.
— Трудно заглянуть в глубину человеческого сердца, Криста! Почти все люди в этой стране потеряли даже ту крупицу разума, которая у них была. — Она позвонила горничной и велела подать крепкого чаю. — И вот еще что, — добавила она, — заприте-ка дверь! Мы никого не хотим видеть. А если кто-нибудь придет или позвонит, скажите, что мы только что приехали, очень утомлены и никого не принимаем. Вы меня поняли?
Криста постепенно приходила в себя.
— Только бы уехать из этого города, уехать! — Она скоро удалилась в свою комнату и на следующее утро вышла оттуда молчаливая и мертвенно-бледная.
Продолжительная беседа матери с дочерью кончилась тем, что они решили опять уехать на несколько недель, хотя бы в Баден-Баден, где все-таки немного теплее, чем здесь, на севере. Они снова уложили чемоданы, только что распакованные. Большой автомобиль стоял в гараже, покрытый пылью и грязью, привезенной еще из Италии. Они уехали на следующее утро после завтрака.
Криста вздохнула свободнее, только когда город уже остался позади. Фрау Беата сидела за рулем и вела машину на большой скорости, как всегда, когда ей удавалось хорошо выспаться. Криста сидела рядом и, вся уйдя в свои мысли, безучастно смотрела на поля.
«Удивительно, — думала она. — Ведь он никогда не носил партийного значка, и мы никогда не говорили о политике — или очень редко. Порой я замечала, что он переводит разговор на другую тему, как только я касаюсь политики. Никогда он ни словом не вступился за нацистов и никогда ни словом не обмолвился против них». В голове ее проносились все одни и те же мысли.
