одиночестве. Я искупался, ежеминутно благословляя Пацифик и не рискуя заплывать слишком далеко от линии прибоя. Я подремал в траве, подстелив потную фуфайку. Сочетание запредельной красоты и ещё более запредельного уединения потрясло меня. Не просто самый далёкий остров в самом большом океане – но самая отдалённая бухта этого острова, самая красивая, самая умиротворённая. Конечно же, настоящий край света должен был выглядеть именно как фрагмент библейского Эдема: залитый золотым светом солнца, обвеянный ветром, погружённый в первозданную тишину, в цветах изумруда и небесной синевы.
Ничтожно малый осколок другого, ныне сгинувшего мира, потерянный рай, где воздух звенел смыслами, невыразимыми на современных языках.
Мана, вспомнил я. Мана. Она здесь везде.
Легко представить, как древний материк Му понемногу умирал, проглатываемый океаном, как люди, спасаясь от медленно подступающей воды, поднимались выше и выше по склонам гор, перетаскивая за собой свои памятники. Вместе с людьми поднималась их мана, их эгрегор, их сила, накопленная предками. Наконец, ничего не осталось от материка Му. Немногие уцелевшие спаслись на вершине самой высокой горы, туда же доставили с великим трудом лучших и самых важных истуканов, и одновременно на той же вершине собралась в могучий концентрат сила всей их великой расы.
Вместе со мной тем же рейсом на остров прилетели десятка два туристов, таких же, как я, искателей романтики дальних странствий; плюс некоторое количество таких же визитёров уже сидело здесь; но сегодня ни один турист не добрался до бухты Анакена, а местные сюда и не захаживали. Тут никто не жил, сюда не протянули электричество.
Этим вечером вся бухта, от края до края, включая две пальмовые рощи и семерых каменных сторожей, принадлежала мне.
Полная победа, думал я. Бегство мистера Мак-Кинли увенчалось успехом. Спасибо техническому прогрессу и дальней авиации.
Двадцать два часа – и вот я уже на изнанке мира, лежу ногами в солёной волне, и семеро каменных воинов стерегут мой покой.
В конце дня, проехав на велосипеде примерно сорок километров, я вернулся в Ханга-Роа, истязаемый животным, нутряным голодом, какого не испытывал ни в армии, ни в тюрьме – никогда в жизни.
В первой же придорожной лавке я приобрёл какой-то местный пирог с мясом и банку колы, уселся на краю дороги и сожрал, не жуя.
Так прошёл мой первый день.
Я проспал всю ночь и половину следующего дня. Когда очнулся, долго не мог понять, где нахожусь и вообще кто я такой. Очевидно, мои тонкие и эфирные тела ещё не воссоединились с физической оболочкой – они двигались из Москвы своим ходом. Уж не знаю, как они это делали, но ощущение, что я пока не весь собран, не в полном комплекте, было очень ясным и нравилось мне.
И даже то, что всю кожу покрыли волдыри солнечных ожогов, меня не смутило.
Велосипед вернул; о второй поездке не могло быть и речи, задница отваливалась. Известное дело, после сорока километров пробега.
– May be next time, – сказал я хозяину Мэлвису, – I go on foot today.
Хлопнул его по плечу и пошёл изучать столицу.
Две или три главных улицы все выходили к берегу океана; начинало темнеть. Тут и там открылись харчевни на три-четыре стола, с названиями типа «Куки Варуа» или «Апина Тупуна» и подобными, звучащими как русскоязычные интимные эпитеты; выражение «апинатупуна» хотелось произнести, целуя женский сосок.
Отовсюду доносилось простенькое, но обаятельное гавайское раста-регги.
Вид деревянных харчевен вызвал во мне давно забытое советское жаргонное слово «чипок».
В одном из чипков я наелся риса с мясом и каким-то элементарными овощами.
У меня спросили, откуда я есть; из России, ответил я; мне кивнули, но дальнейших расспросов не последовало.
В чипке не продавали никаких рыбных ништяков, ни устриц, ни мидий, ни осьминогов, ничего особенного – только тунец, скучный на вкус; зато говядина была хороша. Остров Пасхи был частью Чили, а вся Латинская Америка, включая Чили, Аргентину и Уругвай, исповедовала культ говяжьего мяса. Коров здесь разводили по уникальному принципу «свободного выпаса»: утром их просто выгоняли из стойл, и далее весь день, а то и два, три дня бурёнки бродили по пастбищам самостоятельно, возвращаясь домой только по собственному желанию. Аргентина, Уругвай и Чили занимали ведущие места в мировых рейтингах экспорта говядины. Латиноамериканские стейки поставлялись в лучшие рестораны, от Нью-Йорка до Шанхая.
В конце концов культура пожирания коровьего мяса добралась и до острова Пасхи, и теперь в харчевне на берегу Пацифика, на краю земли, меня, пришлого бродягу, тоже накормили мясом; я не возражал, заплатил и удовлетворился.
Посидел, покурил, подумал.
Солнце наладилось на закат.
Здесь царствовала опрокинутая, перевёрнутая реальность, another world. Наевшись до отвала, я опьянел – от еды тоже пьянеют – и долго в сумерках наблюдал, как съезжаются к центру города местные крутые ребята в возрасте от пятнадцати до двадцати лет – кто на лошади, крытой вместо седла старым шерстяным одеялом, кто на дребезжащем мопеде; я так и не понял, что было круче – приехать на коне или на байке; и в том, и в другом случае парни выглядели невероятными героями, смуглыми плечистыми наследниками великой славы великого царства Му.
Их кожа сверкала медью, зубы – белизной.
Рассмотрев пятерых или семерых местных суперменов, сытый, уставший, обсыпанный язвами, сутки как прибывший бог знает из какого далека, я неожиданно засомневался в том, что мне удалось убежать от родных осин.
Скачущие мимо меня на длинноногих вороных меринах пацаны, живописные донельзя, с гордыми подбородками и внимательными безжалостными глазами, показались мне точными копиями других пацанов, рождённых в конце шестидесятых годов в деревне Узуново, меж Москвой и Рязанью; одним из тех пацанов был и я сам.
И вся столица острова Пасхи, одноэтажный маленький Ханга-Роа, неожиданно предстал как копия деревни Узуново. Правда, там не было столь чистых улиц и столь изобильных магазинчиков, а главное – там не блистал за каждым поворотом великий Пацифик; там не возвышались всемирно известные фантастические каменные памятники; но люди – да, показались мне очень схожими.
Деревенские понты везде одинаковы.
Местом сбора продвинутой островной молодёжи был самый конец улицы, выходящий к берегу и причалу. Здесь пацанва спешивалась, и далее следовал обязательный и длительный ритуал приветствия: каждый вновь прибывший обменивался рукопожатиями и объятиями со всеми прочими. Спустя четверть часа внимательных наблюдений я ещё более уверился в мысли, что Ханга-Роа есть версия, реплика моего родного русского села. На тамошних дискотеках году в семьдесят восьмом мальчишки вели себя точно так же: главное было поздороваться со всеми.
Лошади были гладкие и сильные, мопеды взрёвывали свирепо, хотя на некоторых я бы отрегулировал зажигание; пацанские мышцы
