заработал.
Мне всегда нравилось, как она поднимала мою самооценку.
На самом деле я соврал жене; мне нравилось путешествовать, и раз в год я обязательно выбирался куда-нибудь на неделю и в некоторых особо симпатичных мне городах, например в Праге или Амстердаме, бывал дважды и трижды, но поездки стоили дорого, каждый раз я расставался с деньгами в скрежете зубов: деньги трудно ко мне приходили, и расставаться с ними тоже было трудно.
В этот раз я собрался с духом и отправил второе письмо в редакцию: подтвердил, что готов, и срок поездки определил в три недели.
Журнал «Объява» работал как часы, и мне мгновенно прислали авиабилеты в оба конца, числом шесть штук: из Москвы – в Мадрид, из Мадрида – в Лиму, из Лимы – до острова Пасхи и обратно так же, только вместо Лимы с пересадкой в Сантьяго, Чили.
Как это часто бывает, решившись, я тут же изобрёл множество доводов «за» и стал ждать дня вылета с нетерпением.
«Уехать, уехать», – сладострастно думал я. К чёрту на рога, чем дальше, тем лучше. Развеять прогорклый московский дым в тяжкой голове. На пяти работах работал, в трёх тюрьмах сидел, семь раз был под следствием, написал двенадцать книг – и всё это не покидая пределов Кольцевой дороги. Конечно же, отсюда нужно сваливать при первой возможности. И ехать не за развлечениями и впечатлениями, не за «материалом» ехать, а просто для перезагрузки извилин.
В решении проблемы перезагрузки я достиг, как мне казалось, больших результатов. И мог с уверенностью сказать, что лучшую перезагрузку обеспечивает смертельная опасность: допустим, пуля, пролетающая мимо уха.
Ещё хорошо освежает пропущенный удар кулаком в скулу.
Перезагрузку могут дать также алкоголь и другие сильные допинги, но мне удалось остановиться на мелководье этого великого океана, не заходя в опасные глубины.
Хорошо обновляет человека любовь, но она приходит нечасто.
Очень хорошо освежает неожиданное богатство, то, что называется у бизнесменов «большой приход», но большие приходы бывают ещё реже, чем большая любовь.
Может быть, в дальних перелётах моё спасение, думал я, возбуждаясь всё больше и больше; может, таким образом я научусь обновляться.
Я самостоятельно разыскал в интернете контакты отеля, расположенного на острове Пасхи, дозвонился на другой конец глобуса и забронировал номер.
Мой деревянный английский никак не смутил собеседника на той стороне: собеседник владел языком международного общения немногим лучше меня; короче говоря, мы прекрасно поняли друг друга, я справился со всеми числительными и прилагательными. Для парня из деревни Узуново, выучившего язык Чосера и Шекспира в сорок лет, это было сильно. Преодоление языкового барьера – великое наслаждение.
Возбуждённый удачей, я даже отыскал в мировой сети веб-камеры, установленные на острове; то была странная и оригинальная забава, подаренная человечеству цифровыми технологиями: нажав кнопку, можно было увидеть, как будто собственными глазами, в режиме реального времени любой укромный уголок планеты, хочешь – мост Золотые Ворота, хочешь – набережную Санта-Лючия.
Но веб-камеры, обозревающие остров Пасхи, транслировали лишь непроглядную темень, рассеиваемую светом редких фонарей.
«Ага, – подумал я, – это же обратная сторона мира, у меня сейчас день, а там-то наоборот!»
Решил дождаться ночи и ещё раз глянуть, как выглядит легендарный остров при свете солнца; но потом закрутился с делами и забыл.
Дел было до хрена: я писал два сценария и примеривался к третьему, просиживал за экраном по десять часов в день, много читал и переживал, очевидно, удачные и счастливые времена.
Но неожиданная идея свалить, сбежать из этих времён, пусть и счастливых, ото всех хлопот так далеко, как только можно, уже захватила меня с головой и потрохами; я чувствовал азарт охотника.
Отдалиться на максимально возможное расстояние.
В самую что ни на есть жопу мира.
В такое место, откуда Москва будет казаться просто зыбким сном.
Глядя на себя и ситуацию со стороны, я понимал, что это так или иначе не настоящее, не до крови; не вопрос жизни и смерти, а всего только специфическая проблема из жизни интеллектуального работника, пролетария умственного труда, сравнительно благополучного, уважаемого в своём кругу. Но я придавал этой проблеме большое значение: голова у меня была одна, и она меня кормила, как ноги кормят футболиста, как ловкость кормит циркового жонглёра. Кроме собственно меня, моя голова кормила ещё четверых домочадцев. Голову я берёг и ухаживал за ней с тщанием.
Миллионы моих собратьев, двуногих прямоходящих, плюнули бы мне под ноги, узнав о моих проблемах, и ни единого из них я бы не упрекнул.
Ехать или не ехать на остров Пасхи – тоже мне дело. Так сказали бы миллионы менее успешных и менее удачливых.
Конечно, ехать.
И в начале марта я поехал.
В тот день Москву сотрясал ледяной ураган, с неба тяжко хлестало нечто среднее между дождём и мокрым снегом. Я был уверен, что рейс задержат, но ничего подобного: современную авиацию погода совершенно не смущала.
Туристический сезон ещё не стартовал, на рейсе Москва – Мадрид русских было едва четверть, основная масса выглядела как латинос, деловые люди, всякого рода бизнесмены или, может быть, юристы, а также их жёны и дети. Почему-то я насчитал неожиданно много семей – он, она и ребёнок, или мать с младенцем, оба жгуче-смуглые.
Почти все русские перед полётом основательно набухались, и по-человечески я их понял. Сам я уже пять или шесть лет не пил никакого алкоголя, сидел на зелёном чае и сигаретах. Мне нравилась трезвая жизнь, трезвое состояние рассудка – в этом было что-то серьёзное, сверхчеловеческое. В России с её культом водки, пьяного образа жизни общество с подозрением относится к трезвенникам, но мне было похер.
С большим удовольствием я отсидел первый перелёт – шесть часов из Москвы в Мадрид, затем пересел на рейс «Иберии» и рванул на второй этап – от Мадрида до Лимы, через Атлантику.
Когда ты долго летишь куда-то, через половину шара, пересаживаясь с рейса на рейс, в какой-то момент происходит полное выпадение из реальности. Ты перестаёшь понимать, день сейчас или ночь. Физическое тело человека улетело в запахе высококачественного керосина со скоростью в девятьсот километров в час, а прочие тела – тонкие, эфирные, ментальные – остались дома, позади: они не умеют так быстро перемещаться. Разъятый на несколько тел, человек временно перестаёт быть собой, и мир тоже перестаёт существовать для него; он пребывает в нигде, вне времени даже.
Перелетая через материки и океаны, вы не спрашиваете у соседа, который час. Нет ни дней, ни ночей, ни часов, ни минут – есть только преодолеваемое расстояние.
То, что хотел, я получил очень быстро, где-то в последней трети второго перелёта, когда за
