сюда и говорить мне, чтобы я не принимал предложение всей моей жизни. Время для гипотетических решений прошло!
— Это не гипотетическое решение, — резко отвечаю я. — Я могу это сделать. Я хочу это сделать.
Мой отец усмехается, и в его голосе слышится злоба.
— Такой наивный. Ты ведь возвращаешься в Калифорнию, не так ли?
— Ну, да. Но, может быть, не навсегда. Я бы хотел…
— Ты что, не слышишь, что я говорю? Я что, на другом языке выражаюсь?
Я делаю глубокий успокаивающий вдох. И пробую еще раз.
— Я стою здесь, потому что мне не все равно и я хочу помочь. Мне не безразлично, что будет с этим местом.
— Достаточно ли тебе не безразлично, чтобы бросить свою престижную работу, вернуться в Колорадо и довести дело до конца?
Я на секунду замираю, потому что еще не продумал этот момент. Скорее всего, я мог бы продолжать заниматься венчурным инвестированием, но при этом проводить много времени здесь, в Пенни-Ридж.
— Да, я так и думал, — высокомерно фыркает отец. — Ты только болтаешь.
— Папа. Боже. Мое отношение полностью изменилось, но мне нужно время, чтобы обдумать детали.
— Хорошо. Когда ты уезжаешь?
Черт.
— Очень скоро, но…
— И я должен отказаться от чека на миллионы и сидеть сложа руки, пока ты возвращаешься в Кремниевую долину? Чтобы ты еще лет на десять забыл о существовании этого места?
— Я не собираюсь этого делать. — И, думаю, все сводится к одному. — Ты мне доверяешь или нет?
Я немедленно сожалею о своем вопросе.
— С какой стати я должен тебе доверять? — Его гнев настолько силен, что обжигает мне сердце. — Ты ушел отсюда четырнадцать лет назад. Исчез, оставив после себя лишь кучу неоплаченных счетов за обучение. Ты показал своим братьям где дверь, а потом они сделали то же самое, черт возьми!
— Погоди, ты уход и Уэстона с Крю тоже на меня вешаешь? Разве это справедливо?
Отец больше не кричит на меня, но его холодный, безразличный тон почему-то еще хуже.
— Я уже десять лет сам принимаю решения. Ты не можешь просто так прийти и издеваться надо мной.
Как будто эти эмоциональные американские горки — это весело. Теперь я понимаю, что совершил ужасную ошибку. Он никогда не стал бы меня слушать, и ему до сих пор плевать.
— Так ты собираешься продать все этим акулам, просто чтобы позлить меня? Это подлый поступок даже для тебя.
Глаза отца вылезают из орбит от ярости, и он действительно кричит.
— Дело не в тебе! Я дал обещание Мелоди. И не собираюсь его нарушать только потому, что ты в бешенстве из-за того, что это место все еще существует.
— Приятно слышать, что ты кому-то предан, пап.
— Пошел ты, Рид.
У меня болит в груди, и я хотел бы отмотать последние десять секунд назад. Я пытался вести себя достойно и не отступать. Но папа пробуждает во мне самое худшее. Может быть, это знак, который я не должен был игнорировать.
Из этого ничего бы не вышло.
— Особенность акул, — говорит отец, вонзая нож еще глубже, — в том, что они знают, как выживать. Посмотри на Шарпов — три поколения, работающие вместе. Я уверен, что все будет так же и с четвертым, пятым и шестым. У них больше шансов покорить гору, чем у тебя.
— Ого, — я стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица, чтобы он не увидел, как сильно меня это задело. Этот человек всегда меня задевает. Не знаю, почему я думал, что сегодня будет по-другому. — Забавно, что ты считаешь, будто я виноват в том, что твои трое сыновей не стоят здесь рядом с тобой.
Его лицо краснеет.
— Хватит. Иди уже домой. Я знаю, на чьей ты стороне.
Я делаю еще один медленный вдох, но уже знаю, что это бесполезно.
— Как только ты подпишешь контракт с Шарпами, все будет кончено. Пути назад не будет.
— Именно, — говорит отец сквозь стиснутые зубы.
— Да, — я прочищаю горло. А потом задаю последний вопрос. — Как думаешь, мама бы этого хотела? Чтобы ты навсегда выгнал меня отсюда?
Он сжимает кулаки.
— Это низко. И очень в твоем стиле. Как будто она одобрила бы твои действия? По отношению к твоим братьям? По отношению к Аве?
Мое сердце разбивается.
— По крайней мере, я все еще пытаюсь вернуться.
— Слишком поздно, — тяжело вздыхает отец. — Забирай свои грандиозные идеи и поезжай домой. Не имея реальной альтернативы, я так обычно и поступаю.
28. Как хорошо обученные танцоры
АВА
Мой стол стоит прямо за дверью, так что, конечно, я все слышу.
Слышу, как Рид говорит отцу, что очень скоро вернется в Калифорнию. Я этого не знала. И как раз в тот момент, когда меня пронзает боль, я слышу, как Марк кричит на сына, что не доверяет ему.
Дальше становится только хуже. И я не могу этого вынести — два дорогих мне человека ссорятся.
Я выхожу из кабинета и, с колотящимся сердцем, направляюсь в столовую, где наливаю себе чашку кофе, который мне на самом деле не нужен, и стараюсь не паниковать.
— В чем дело? — спрашивает меня Кэлли. На ней одежда для активного отдыха, а на шее висит камера, готовая сделать спонтанные снимки в выходные перед премьерой. — Ты выглядишь так, будто увидела привидение.
— Не совсем, — говорю я, делая глоток кофе. — Если только Рид или его отец не погибнут в этой драке. Я не знаю, чем все это может закончиться.
Она вздрагивает.
— Так плохо, да?
— Да, — я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что меня никто не слышит. Но в столовой кроме меня только Шейла, которая что-то печатает на ноутбуке за столиком. — У них разные взгляды на то, как должен развиваться курорт, и, боюсь, Марк слишком упрям, чтобы слушать Рида.
Глаза Кэлли расширяются.
— Неужели новые владельцы такие ужасные? Горные сплетники говорят, что они высокомерные. Горничные отмечают, что они не оставляют чаевых и что в раковине остаются сгустки зубной пасты. А посыльные утверждают, что Шарпы коллекционируют ядовитых змей. Не только на своих галстуках, но и в реальной жизни.
Я заливаюсь смехом.
— Надеюсь, последнее на самом деле так, потому что тогда они были бы еще интереснее.
— Что теперь будет? — шепчет она.
— Я не знаю. Все сложно. — Это, конечно, правда. — Марк хочет определиться с будущим этого места, но… — Предложение обрывается, потому что я больше ничего не могу сказать, не выдав секретов.
— Но это сложно, — говорит Кэлли, потому что она понимает.
— Да. Я
