но каждый раз, когда прикасаюсь к ним, вспоминаю Рида. Он подарил мне их целую коробку перед той судьбоносной ночью, когда я впервые согласилась на «пиццу» у него в комнате.
Некоторым девушкам дарят розы. Мне подарили утеплители для ног. И я бы не хотела, чтобы было иначе.
Не могу поверить, что переспала с ним на этой неделе. А сейчас он уезжает. Какая глупость. Теперь он будет бесплатно жить в моей голове еще лет десять.
Пока лифт поднимается, я слышу, как Саттон возбужденно болтает со мной по рации. Девочка родилась здесь через несколько месяцев после того, как Кэлли пришла работать в «Мэдиган Маунтин». Это единственный дом, который она когда-либо знала.
Что значит, что у нас с Саттон есть кое-что общее. Она родилась здесь, а я здесь переродилась. Не хочу драматизировать, но я прожила здесь всю свою взрослую жизнь.
Надеюсь, что Шарпы все не испортят. Это не мой курорт, и на кону не мои деньги. Я не имею права указывать Мэдиганам, что им делать.
Рид и его отец обвиняли друг друга в том, что им всем плевать. В любом случае, это спорный вопрос, верно? Рид десять лет тут не появлялся. Кто так поступает?
Наверное, травмированный человек. В глубине души я его понимаю, но от этого не становится легче. «Мэдиган Маунтин» — моя опора. Но не опора Рида. И если его отец не изменит своего мнения, этого никогда и не произойдет.
Это просто удручает.
Подъемник плавно поднимается до естественной конечной остановки — на краю учебной зоны, примерно на трети пути к вершине горы. Другой подъемник, ведущий к вершине, находится чуть в стороне, но он закрыт до утра. Это самая высокая точка, на которую нам нужно подняться в день открытия.
Я направляюсь туда, где мои коллеги стоят перед еловым лесом и болтают в темноте, ожидая сигнала, чтобы включить фонарики.
Рейвен, которая в обычное время занимается организацией обучения лыжному спорту, отстает от меня всего на минуту.
— Сколько у тебя времени? — спрашиваю я ее, когда они с Саттон останавливаются рядом со мной.
— До начала представления осталось пару минут. Берт позвонит мне, когда группа начнет играть. — Она показывает мне свой телефон. — Не волнуйся, Ава. Все под контролем. А в кармане у меня фляжка с ромом для нашего горячего сидра.
— Ты подготовилась.
— Всегда, — ухмыляется она.
— Отлично. — Я хлопаю в ладоши три раза. — Все в колонну! По двое, за Рейвен и Саттон.
— О боже, мы поедем первыми? — бормочет Саттон. — Это предел мечтаний.
Группа сотрудников выстраивается в неровную линию. Вскоре у Рейвен звонит телефон, и когда она включает громкую связь, я слышу барабанную дробь.
— Началось! — кричит она, протягивая мне телефон. — Приготовьтесь зажигать! По двое. Считай вместе со мной, Саттон.
Никто у подножия холма не потребует свои деньги обратно, если мы не сделаем это идеально, но все равно это весело.
— Начинаем на счет «четыре»! — кричу я так, чтобы меня услышали в конце колонны.
Рейвен и Саттон вместе отсчитывают такт. На счет «четыре» они обе включают свои фонарики. Через четыре такта то же самое делают и те, кто стоит позади них. И так далее.
Тем временем я поднимаюсь по склону с телефоном в руках, чтобы каждая пара могла услышать ритм, когда придет их очередь.
Я планирую встать в конец колонны, как обычно. Но когда подъезжаю туда, то с удивлением обнаруживаю, что в темноте стоит Рид.
— Ты все еще катаешься на лыжах? — выпаливаю я.
— На счет «четыре», Ава, — упрекает он. Мгновение спустя он включает фонарик в самый подходящий момент, а я спохватываюсь и включаю свой с опозданием.
Он щелкает языком.
— Надеюсь, Шарпы не узнают об этом маленьком промахе.
— Отвали.
Он смеется, и я любуюсь его улыбкой в свете фонаря.
— Вставай в колонну, Ава. Начинается.
Все еще пытаясь наверстать упущенное, я отключаю звук на телефоне и кладу его в карман.
— Я думала, ты больше не можешь кататься на лыжах, — замечаю я, когда первая группа лыжников начинает медленно спускаться с горы.
— Я не могу участвовать в соревнованиях по лыжному спорту. Но если я надену наколенник, то смогу время от времени делать несколько поворотов. Моя восстановленная передняя крестообразная связка выдержит. Обычно я катаюсь на лыжах хотя бы раз в год.
— Хм. Ты наследник горнолыжного курорта в Колорадо и по выходным ездишь в Тахо?
— Что-то вроде того, — мягко отвечает он. — Ты собираешься меня допрашивать? Или мы теперь будем кататься на лыжах вместе, как раньше?
— Сейчас я катаюсь на лыжах гораздо лучше, чем в колледже. — Звучит грубо. Риду приходилось кататься со мной на склоне для новичков в Миддлбери. С его стороны это было мило, но мне не нужны эти воспоминания сейчас.
Я бы хотела, чтобы он перестал быть очаровательным и вернулся в Калифорнию. Это уже разрывает меня на части.
— Я рад, что ты все еще катаешься на лыжах, — тихо говорит он. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего.
К счастью, мне не нужно придумывать ответ, потому что пара впереди нас начинает спускаться по склону, и внезапно наступает наша очередь. Мы встаем на их место и начинаем медленно спускаться по склону зигзагом.
Наши движения синхронны, даже когда проходим первый поворот. Из-за свежего снега лыжи скользят лучше, и мы несемся вниз по склону, набирая скорость и выполняя поворот, как хорошо обученные танцоры.
— Какая прекрасная ночь, — говорит Рид, когда мы входим во второй поворот. — В Калифорнии не видно звезд. Никогда.
— Зачем кому-то там жить? — спрашиваю я с ноткой нетерпения в голосе.
— Из-за зарплаты, — просто отвечает он. — Ресторанов. Доставки еды. «Убера».
Я меняю тему, потому что не хочу, чтобы Рид подумал, будто я агитирую его вернуться в Колорадо. Я хочу этого, но в то же время боюсь. Если Рид уедет, нам придется задуматься о том, что мы значим друг для друга.
Если бы ничего не вышло, мне, наверное, пришлось бы уехать отсюда и начать все сначала в другом месте.
Да, я забегаю вперед. Это болезнь.
По мере того как мы спускаемся вниз, становится слышно оркестр. Они играют отрывок из «Щелкунчика», и звучит это потрясающе. Мы спускаемся на лыжах под живую музыку, выстроившись в колонну, навстречу восхищенной толпе зевак. Это нечто особенное. Я люблю этот вечер. И с нетерпением жду его каждый год.
Я очень надеюсь, что это не последний раз.
Рид широко улыбается мне, когда мы делаем последний поворот и спускаемся вниз. Как только мы
