шанс для сборной Аргентины спасти эту игру. Последняя возможность перевести её в футбольную лотерею. В серию пенальти.
И Гойкочеа, как и Симон, как и Серрисуэла, как и Монсон, в штрафной. Одиннадцать аргентинцев. Все. И одиннадцать наших. Тоже все.
Подача. Мяч идёт на дальний угол вратарской. Харин прыгает, добирается до мяча, но в него врезается на встречном движении Десотти. Мяч улетает дальше, к боковой линии. Как два хищника, на мяч бросаются Добровольский и Тролье. Игорь первый. Не раздумывая, бьёт вперёд. Сил уже немного, и вынос получается слабым. Не таким, каким мог бы быть в начале матча.
Вот только так даже и лучше. Потому что в метре от центрального круга мячом завладевает Сергеев.
И он бьёт.
Бьёт по воротам сборной Аргентины с пятидесяти метров. А ворота-то пустые. Гойкочеа не успевает. И никто не успевает.
И мяч летит, летит, летит. И прилетает.
* * *
— Пижоны! Как есть пижоны!
Кричит уже окончательно сорванным голосом Маслаченко.
— Пижоны лежат, а великие торжествуют. Великая сборная Советского Союза, наша сборная, торжествует! Товарищи, друзья, я вас всех поздравляю! 4:2! Великие торжествуют! Мы чемпионы! Двукратные чемпионы!
Эпилог 1
Хет-трики в финале чемпионата мира до римского вечера восьмого июля девяностого года случались два раза: у англичанина Джеффри Хёрста на «Уэмбли» в шестьдесят шестом и у самого Ярослава Сергеева в Мехико. Так что второй хет-трик во втором подряд победном финале чемпионата мира — это первое, что вспоминают, когда заходит речь о римском вечере.
Второе вспоминают чуть позже. Что играл он в тот вечер для жены, выжившей утром после эклампсии, и дочери, родившейся за восемнадцать часов до начала матча. Ну а вообще не говорят про то что утром девятого июля советский капитан был в зале прилёта Шереметьева-два один, без делегации, без журналистов, без кубка. Кубок ехал отдельно, в Москву его привезли только вечером.
За Сергеевым прислали машину из Федерации футбола СССР, и шофёр повёз его не домой, а сразу на Большую Пироговскую, в шестнадцатый родильный дом, к Бруснёву. Бруснёв вышел в холл сам.
— Жена в палате интенсивной терапии. Дочь в кювезе на втором этаже. Я могу показать вам её через стекло. К Екатерине Викторовне пройдёте через двадцать минут, сейчас обход.
Маша лежала в кювезе одна. Через стекло палаты новорождённых Сергеев увидел в первый раз ту, ради кого играл накануне. Простоял у стекла семь минут, по часам дежурной медсестры. Что было сказано или подумано в эти семь минут, не известно никому.
К Кате его пустили на пятнадцать, хотя это и было формально запрещено. Но как отказать человеку, если за него просит министр здравоохранения, а товарищ Чазов и сам звонил Бруснёву и лично приезжал, чтобы осмотреть Катю. Говорили они мало, Катя так и вовсе больше молчала. Но эти минуты были для обоих чуть ли не самыми важными в жизни.
В Барселону Сергеев в то лето не вернулся. По устной договорённости с Нуньесом, заверенной короткой телеграммой Круиффа, он пропускал предсезонные сборы и старт первого тура. Семья оставалась в Москве. Катя восстанавливалась медленно: эклампсия редко обходится без следа, и после неё долго не уходят высокое давление, плохой сон и слабость. Маша в первый месяц набирала вес плохо, и Бруснёв осенью ещё дважды осматривал её лично.
Старший сын, Сашка, открывал для себя сестру осторожно и без ревности. Когда Олег Протасов, дядя для Саши и Маши, привёз кубок мира для семейной фотографии, двухлетний Сашка снял с серебряной чаши свою кепку и надел её на манеж сестры. Снимок этот в советских архивах так и не появился, остался только в семейном альбоме.
К началу сентября Сергеев тренировался один на стадионе «Торпедо», под присмотром одного из ассистентов Иванова. Стадион носил с января имя Стрельцова, и в первые недели Иванов каждое утро встречал капитана сборной у бокового входа коротким кивком, не подходя ближе. О тех утренних тренировках известно немного. Сергеев их не комментировал, Иванов не рассказывал.
Шестнадцатого декабря в Париже Сергеев получил свой пятый «Золотой мяч». Результат был известен заранее: после Рима спорить с ним было всё равно что спорить с фактом.
На церемонии трофей был вручён Сергееву из рук Мишеля Платини. Поблагодарил коротко, по-французски и по-русски, отдельно упомянул Эдуарда Стрельцова, своего первого тренера, умершего в Москве шестнадцатого января того же года. От банкета отказался. На вопрос французского журналиста, почему, ответил.
— У меня вечерний рейс.
— Сегодня?
Сергеев кивнул.
В одиннадцать ночи он вылетел Air France в Москву. Утром семнадцатого, в нелётную московскую погоду со снегом и мокрым ветром, был на Ваганьковском кладбище. К могиле приехал один, шофёра оставил у ворот. Простоял там около получаса. Положил красные гвоздики и трофей. Трофей забрал, когда уходил.
Фотография, на которой Сергеев стоит у могилы Стрельцова с трофеем в руках, существует. Сделана она была не журналистом, а случайным посетителем кладбища. На ней видно: снег идёт, ветер боковой, у Сергеева мокрый воротник. Трофей он держит не у груди, а сбоку, опустив руку. Будто чужой.
Сезон 91–92 стал для «Барселоны» Круиффа периодом, когда блауграна окончательно поселилась в космосе. Команда играла в свой узнаваемый «тотальный» футбол, опорная зона принадлежала Гвардиоле и вернувшемуся в строй Заварову, в линии атаки рядом с Сергеевым прижились Лаудруп и молодой Бакеро. К весне чемпионат Испании был выигран, а в мае на «Уэмбли» против «Сампдории» Виалли блауграна снова взяла главный европейский трофей. Финал вошёл в хрестоматии благодаря штрафному Кумана в концовке дополнительного времени. Радиоуправляемый выстрел с тридцати двух метров. Это что-то великое.
Этот удар THE GOAL, как его называли потом, затмил дубль Сергеева, и именно Куман в итоге получил «Золотой мяч» в конце года. Можно сказать, что его наградили именно за тот самый гол.
В следующем сезоне «Барселона» добавила к своему обычному списку задач ещё строчку о Межконтинентальном кубке. И в декабре девяносто второго в Токио в финале Межконтинентального испанцы обыграли «Сан-Паулу», Сергеев забил решающий гол с игры на восемьдесят второй минуте. Хорошая прибавка к треблу.
Чемпионат Европы девяносто второго года прошёл в Швеции. Бышовец сохранял костяк той же команды: Харин в воротах, Добровольский, Кузнецов, Юран, Шалимов, Сергеев капитаном. В советской прессе эту команду называли «римской», и от неё ждали повторения. И с первого матча группового этапа стало понятно, что турнир будет трудным.
Казалось, что команду как будто накрыло этакой усталостью от триумфов. Вот уже
