кровь, после чего благополучно забирается обратно в склеп.
Во время охоты на нее, организованной Ван Хельзинком, проявляется характерная особенность многих последующих историй о кровопийцах – в них нет Бога, нет Христа, но есть священные для христиан предметы и явления, которые «охотники на вампиров» используют чисто магически.
«Сначала он вынул из своего саквояжа что-то вроде тонких вафельных бисквитов, аккуратно завернутых в белую салфетку, затем полную горсть беловатого вещества вроде теста или замазки. Он мелко накрошил вафли и смешал с замазкой, потом, накроив из этой массы тонкие полосы, замазал щели дверей склепа. Меня это озадачило, и стоя поблизости от него, я спросил, что он делает. Артур и Квинси подошли тоже, так как оба были очень заинтересованы. Он ответил:
– Я закрываю вход в могилу, чтобы «He-мертвое» не могло туда войти.
– А это что? – спросил Артур.
Ван Хелзинк благоговейно снял шляпу и сказал:
– Святые дары. Я привез их из Амстердама. У меня есть отпущение грехов».
Разумеется, для христианина все вышеописанное – совершеннейшее кощунство. Но вся неовампирическая мифология принципиально нацелена на перекодировку сознания из религиозного в магическое.
В результате Люси все же вгоняют кол в сердце, после чего начинают охоту уже на самого Дракулу. Но тот не теряет времени зря, а вампиризирует саму Мину. Причем убивает своего адепта, пожирателя мух, который пытался из-за проснувшегося в нем человеческого чувства этому злому делу помешать.
Дракула действует под покровом тьмы, но не потому, что свет дня для него смертелен (этот элемент неовампирической мифологии появится позже), а потому, что все его способности оборотня – перевоплощение в летучих мышей, в волка, в рой мошек – проявляются лишь ночью.
«Луна была такая яркая, что несмотря на плотную желтую штору, в комнате хватало света. Джонатан Харкер лежал на кровати с пылающим лицом и тяжело дышал, словно был в горячке. У края постели, расположенного ближе к окну, виднелась стоящая на коленях фигура его жены, в белом ночном одеянии. Около нее находился высокий стройный мужчина в черном. Сначала лица мужчины не было видно, но как только мы получили возможность рассмотреть его, мы все узнали графа. В левой руке он сжимал обе кисти рук миссис Харкер, сильно оттянув их; правая рука поддерживала ее затылок, прижимая лицо к его груди. Ее белое ночное одеяние было перепачкано кровью, которая тонкой струйкой стекала по обнаженной груди мужчины, видневшейся сквозь разорванное платье. Когда мы ворвались в комнату, граф обернулся к нам, и адский взор, который мне так часто описывали, мелькнул перед моими глазами. Его очи пылали дьявольской страстью; широкие ноздри бледного орлиного носа раздувались и трепетали, а острые белые зубы за толстыми губами окровавленного рта щелкали, как зубы дикого зверя», – так Стокер описывает процесс вампиризации.
То есть здесь уже появляется то, чего не было в наиболее распространенных фольклорных версиях – необходимость человеку, проходящему эту операцию, самому испить крови вампира, который его обращает.
Ван Хельзинк между тем проводит для своих соратников сеанс психоанализа вампира: «Как нам известно, после физической смерти его умственные силы сохранились; хотя, по-видимому, воспоминания о былом в полном виде не сохранились в его рассудке. Некоторые части его мозга так же мало развиты, как у ребенка. Однако он продолжает развиваться, и многое, что казалось детским, теперь возмужало. Он удачно начал, и если бы мы не встали на его пути, то он стал бы – и он станет, если наш план не удастся – родоначальником новых существ, которые будут существовать «в смерти», а не в жизни. С первого же дня своего прибытия он проверил свое могущество: его детский ум работал, продвигаясь вперед медленно, но уверенно; и если бы он осмелился с самого начала приняться за тайные науки, то мы уже давно были бы бессильны против него. Впрочем, он надеется достичь успеха, а человек, у которого впереди еще столетия, может спокойно ждать и не торопиться. Тише едешь – дальше будешь – вот его девиз».
Обратим внимание: Дракула у Стокера не банальный кровосос – он создатель новой сверхчеловеческой расы. Но сотоварищи Ван Хельзинка пользуются тем, что тот не успел зайти далеко, и лишают Дракулу всех его ночных убежищ в Англии. Покидая одно из них, вампир бросает своим преследователям: «Вы думаете победить меня – да ведь вы с вашими бледными лицами похожи на стадо баранов перед мясником. Никто из вас не будет рад тому, что возбудил мой гнев. Вы думаете, что я остался без всякого убежища, а между тем у меня их много. Мщение мое только начинается! Оно будет продолжаться столетия, и время будет моим верным союзником. Женщины, которых вы любите, уже все мои, а через них и вы все будете моими – моими тварями, исполняющими мои приказания, и моими шакалами!»
Это очень интересная стратегия – покорение мужского мира через подчинение женщин. Но она оборачивается против Дракулы. Именно потому, что он вампиризировал Мину, она оказывается в телепатической связи с ним. И, вводя ее в гипноз, Ван Хельзинк понимает, что вампир решил вернуться в свое трансильванское логово, чтобы там отсидеться и набраться сил для новой атаки. То есть строго в соответствии со своей былой военной тактикой, которую он в самом начале описывал Харкеру, – напасть, отступить и вновь напасть.
Преследователи, несмотря на то что он путает следы, продолжают следить за ним, вводя в транс Мину (снова роль медиума), и в итоге настигают Дракулу в его родных горах, по дорогам которых его к безопасному убежищу в гробу везут цыгане. И там разворачивается эпическая битва, которую мы видим глазами Мины:
«Вожак цыган, представительный юноша, сидевший на лошади, как кентавр, резким голосом приказал своим товарищам продолжать путь. Они ударили по лошадям, которые рванулись было вперед, но четверо наших подняли винтовки и заставили их остановиться. В тот же момент доктор Ван Хелзинк выступил из-за скалы, направив на них винчестер. Видя себя окруженными со всех сторон, они натянули поводья и остановились. Вожак сказал им что-то, после чего они выхватили оружие – ножи и пистолеты – и приготовились к нападению. Вожак быстрым движением поводьев выдвинулся вперед и, указав сначала на солнце, близкое к закату, а затем на замок, сказал им что-то, чего я не поняла. Тут все четверо нашей партии соскочили с лошадей и кинулись к повозке. Опасность, которой подвергался Джонатан, должна была, в сущности, меня испугать, но обстановка действовала на меня так же, как, по-видимому, и на них: я не чувствовала
