тут случилось нечто, что сделало уста всех немыми и взор неподвижным. Ибо тем временем канатный плясун начал свое дело: он вышел из маленькой двери и пошел по канату, протянутому между двумя башнями и висевшему над базарной площадью и народом. Когда он находился посреди своего пути, маленькая дверь вторично отворилась, и детина, пестро одетый, как скоморох, выскочил из нее и быстрыми шагами пошел во след первому. “Вперед, хромоногий, – кричал он своим страшным голосом, – вперед, ленивая скотина, контрабандист, набеленная рожа! Смотри, чтобы я не пощекотал тебя своею пяткою! Что делаешь ты здесь между башнями? Ты вышел из башни; туда бы и следовало запереть тебя, ты загораживаешь дорогу тому, кто лучше тебя!” – И с каждым словом он все приближался к нему – и, когда был уже на расстоянии одного только шага от него, случилось нечто ужасное, что сделало уста всех немыми и взор неподвижным: он испустил дьявольский крик и прыгнул через того, кто загородил ему дорогу. Но этот, увидев, что его соперник побеждает его, потерял голову и канат; он бросил свой шест и сам еще быстрее, чем шест, полетел вниз, как какой-то вихрь из рук и ног. Базарная площадь и народ походили на море, когда проносится буря: все в смятении бежало в разные стороны, большею частью там, где должно было упасть тело.
Но Заратустра оставался на месте, и прямо возле него упало тело, изодранное и разбитое, но еще не мертвое. Немного спустя к раненому вернулось сознание, и он увидел Заратустру, стоявшего возле него на коленях. “Что ты тут делаешь? – сказал он наконец. – Я давно знал, что черт подставит мне ногу. Теперь он тащит меня в преисподнюю; не хочешь ли ты помешать ему?”
“Клянусь честью, друг, – отвечал Заратустра, – не существует ничего, о чем ты говоришь: нет ни черта, ни преисподней. Твоя душа умрет еще скорее, чем твое тело: не бойся же ничего!”
Человек посмотрел на него с недоверием. “Если ты говоришь правду, – сказал он, – то, теряя жизнь, я ничего не теряю. Я немного больше животного, которого ударами и впроголодь научили плясать”.
“Не совсем так, – сказал Заратустра, – ты из опасности сделал себе ремесло, а за это нельзя презирать. Теперь ты гибнешь от своего ремесла; за это я хочу похоронить тебя своими руками”».
Сверхчеловек должен перепрыгнуть человека, а Заратустра его похоронит. Но, разгоняясь для этого прыжка, надо переоценить все ценности и, соответственно, придать их статус тому, что было прежде порицаемо. «Сладострастие, властолюбие, себялюбие: они были до сих пор наиболее проклинаемы и больше всего опорочены и изолганы, – их хочу я по-человечески взвесить», – Ницше их взвешивает и реабилитирует.
Но все это, несмотря на могучий талант философа, не более чем романтическая болтовня. Кириллов понимал, что вопрос в смерти, – никакое преодоление человека невозможно без решения этого вопроса. И никакие оды витальности, не связанной прежней «мертвой» моралью, ничуть к этому не приближают. Кириллов, впрочем, пытается решить его через абсурд – добровольное самоубийство, манифестируя тем самым, что он полностью властен над выбором жить или умереть.
Но он не властен жить вечно…
Дракула властен. Он и есть ответ на поиски безбожного века. Он и есть Сверхчеловек. Он по ту сторону морали, он презирает Небо и чтит землю – она ему просто необходима для выживания – без гробов, ею наполненных, ему не обрести убежища.
«О братья мои, разве я жесток? Но я говорю: что падает, то нужно еще толкнуть! Все, что от сегодня, – падает и распадается; кто захотел бы удержать его! Но я – я хочу еще толкнуть его!» – восклицает Заратустра Ницше. Но Влад Цепеш не восклицал. Он толкал. А вернее, сжигал нищих.
А как еще можно более ярко и однозначно манифестировать отрицание христианства, если Иисус говорил: «Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе? Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне» (Мф. 25: 41–45).
А Дракула не боится вечного огня, предавая огню «малых сих», сажая их на кол?
Нет никакого смысла разделять деяния реального Влада и «выдуманного» вампира Дракулы. Он малый антихрист. И если во Христе две природы – божественная и человеческая, то в Дракуле так же нераздельны историческая и литературная. Это абсолютно цельный образ, единая личность.
И здесь мы подходим к тому, что в романе дано лишь намеком, но этот намек был очень быстро понят современниками и уже самыми первыми режиссерами, взявшимися за экранизацию. В «Носферату, симфония ужаса» образ владельца фирмы недвижимости Кнока, отправляющего Джонатана в логово вампира, сливается с безумным пожирателем мух Ренфилдом из романа. А в версии 2024 года Роберта Эггерса этот персонаж восседает голышом внутри магического круга.
И это очень точная корректировка – Дракула приходит не сам по себе. Его ждут, яростно ворожат приверженцы различных оккультных практик, которые хотят поклониться «высшим неизвестным» в надежде на обретение хоть какого-то бессмертия, пусть даже в роли короля крыс. Любой ценой…
Власть «тайных вождей»
Был ли Брэм Стокер членом общества «Золотая заря»? На этот счет существуют разные мнения. Кто-то пишет об этом просто как о факте, не требующем доказательств. Другие исследователи ссылаются на списки этого общества. В них немало известных литераторов: великий ирландский поэт, лауреат Нобелевской премии Уильям Батлер Йейтс, автор оккультных романов Артур Мейчен и даже уже упоминавшийся сэр Артур Конан Дойл. Но нет в них Стокера. С другой стороны, если общество было тайным, кто сказал, что обнародованные списки полные?
Что известно абсолютно точно, так это то, что автор «Дракулы» был близким другом Джона Уильяма Броуди-Иннеса, который возглавил «Золотую зарю» после смерти основателя ордена Сэмюэля Лиддела Макгрегора Мазерса. То есть, если даже допустить, что Стокер не был в соответствии со всеми полагающимися ритуалами посвящен в члены общества, он точно был проникнут теми же идеями, которым служили его члены.
«Золотая заря» была одной из многочисленных, но, пожалуй, наиболее влиятельных
