мужчины-здоровяки активны лишь на собраниях? Таким, как эти говоруны, даже выгодно, чтоб в колхозе отсутствовала дисциплина, чтоб в председателях сидел какой-нибудь свояк, который не мешал бы, давал возможность шабашить, промышлять на стороне… Понятно, почему они так организованно встали против предложенной кандидатуры товарища Хакимова. Знают: станет он председателем, кончатся поблажки любителям зашибать деньгу где-то вдали, в ущерб родному колхозу! Ульфат Хакимов доказал на деле, в «Чулпане», чего может добиться колхозный коллектив на основе надежной трудовой дисциплины. Мы в райкоме уверены, что здесь, в объединенном хозяйстве, он будет работать так же крепко, напористо, не за страх — на совесть! Вот почему рекомендуем его… И какой же он чужак? Из деревни, которая теперь принадлежит вашему же колхозу! Что ни на есть свой… из коренных! А вот быть или не быть ему председателем — пусть решают честные труженики, которые озабочены своей дальнейшей жизнью в родимом селе, а не шабашники, у которых все интересы за околицей села!
— Вот уж истинную правду ты сказал, товарищ секретарь! — волнуясь, заговорила пожилая женщина, привстав со скамьи. — Это уж заведено у нас. Как работать — таких, как Галлямов, нет, а любое собрание — дерут глотку первыми! Мужики!.. Куда нам, вдовам, с ними тягаться. Все по-своему поворачивают! Сколько сменилось у нас председателей — и каждого гнули на свою сторону. То угрозой, то водкой! Кто перед чем не устоит… Ты правильно сказал, товарищ секретарь: знают они, Хакимов на их поллитру не клюнет, им кашу с ним не сварить. Поэтому и ощетинились. А мое мнение такое: выбрать председателем Хакимова! Вон в прошлом годе он в своем «Чулпане» выдал на трудодень по кило триста! Нигде такого нет. А нам и четверти от этого не досталось! И то не чистым зерном, отходами, мусором почти… А земля ведь у нас одинаковая. Наша даже лучше, ровнее, без оврагов, простору больше. До войны получали не хуже, чем в «Чулпане». А теперь докатились до чего? Срам!
Только закончила говорить эта женщина, стремительно поднялся с переднего ряда мужчина, обросший бурой щетиной, в брезентовом плаще, надетом поверх ватника.
— Можно мне? — спросил он и начал, не дожидаясь разрешения: — Если пораскинуть мозгами, так оно, на самом деле-то, и выходит, как только что сказала нам Нуржамал… И Галлямов, и Хамитов, и Сираев… им что колхоз! Прикрытие! Сбоку припека! Их совесть не мучает, что мы, бьемся, возимся по колено в навозе, стараемся, как бы из нужды сообща выйти поскорей… А они гоняются за длинным рублем! Хотя бы посмотрите, как одет я и как одет Галлямов Закир. Он весь в овчине, а я хожу в залатанной телогрейке да брезентухе. Меньше его вкалываю? Никто в этом не упрекнет… И тоже умею топор в руках держать, тоже мог бы пойти на шабашку, заработать на себя и семью. Но зачем же тогда держим колхоз? И кому его поднимать, как не нам? На кого, как не на колхоз, надежда у вдов, мужья которых, наши соседи и товарищи, земляки наши, сложили головы в боях… Кому, как не колхозу, поднимать на ноги солдатских сирот? Я сам воевал, два раза ранен, контужен, я очень сильно чувствую, какой долг на нас перед погибшими… Хватит, давайте, товарищи, работать как надо! И Галлямов — он тоже из фронтовиков, хлебнул под завяз, а потому должен понимать, что не только о собственном пузе забота существует… Об общественном нашем деле забота, о запущенной, по-сиротски бедствующей земле нашей забота! Я — за Хакимова! И если надо, запиши, товарищ секретарь: Сафин Вафа — так меня кличут.
После Сафина еще человек шесть выступили — и тоже поддержали мою кандидатуру. Поднялся Адель Салихович:
— Что ж, товарищи, будем голосовать…
— Простите, Адель Салихович, пока не поздно, хотел бы сказать несколько слов, — перебил я его и, сдерживая возбуждение, стал говорить, видя перед собой десятки разных лиц — настороженных, доброжелательных, любопытствующих, равнодушных, совсем ничего не выражающих… Сам чувствовал, что от слова к слову, от фразы к фразе голос мой крепчал, становился увереннее: — Не подумайте, товарищи, что я рьяно рвусь в председатели. Нет. С большей бы охотой работал хоть трактористом, хоть бригадиром, хоть рядовым. Отвечал бы только за свое дело — и был бы доволен. Но я, товарищи, коммунист, и долг обязывает меня считаться с тем, чего требует от меня партия. В данный момент рекомендован вот в председатели нашего объединенного хозяйства… Если не выберете, ничего, кроме как спасибо, не скажу вам. Но если выберете, давайте сразу обговорим кое-какие вопросы, чтобы потом не обижаться друг на друга…
Сказал я о необходимости трудиться честно, не покладая рук; что стану строго взыскивать с прогульщиков и лодырей; что прежнего, когда многие члены колхоза месяцами не появлялись на работе, допустить не можем… А закончил так:
— Если же в чем-то ошибусь, сделаю не так, прошу говорить мне об этом прямо в глаза. Буду только благодарен. У меня ведь не семь пядей во лбу, моложе я многих из вас — и, как знать, споткнусь на чем-нибудь, недогляжу, недопойму… Сразу укажите! Сам буду требователен к вам — вы будьте столь же требовательны ко мне. Только при этом хорошо пойдут наши дела. И сейчас, голосуя, пусть поднимают за меня руки только те, кто действительно согласен с тем, что я говорил… И еще одно! Кто-то, Галлямов Закир кажется, сказал: много мы видели всяких председателей со стороны, трудиться толком не умели, а вот зарплату себе деньгами брали. Не бойся, Закир-абый, я колхозных денег не возьму. Буду работать за трудодни, как все другие. Что вам придется получать, то и мне…
Не знаю, за последнее ли, а может, за все в целом, но, как только кончил, мне дружно похлопали в ладоши.
Из пятисот шестидесяти трех колхозников, присутствовавших на собрании, против меня проголосовали всего двадцать шесть.
За укрупненным колхозом сохранили название «Родина».
11
Так круто изменилась уже было налаженная в «Чулпане» моя председательская жизнь… Правда, не сразу смог приступить к новым своим обязанностям. Послали на месячные курсы повышения квалификации в Казань. И я решил принять дела у прежнего председателя лишь после возвращения с этих курсов.
Вот там, в Казани, мы снова встретились с Гилюсой. Оказывается, она заочница педагогического института, приехала сюда на зимнюю сессию.
На третий день своего курсового учения выхожу после занятий на улицу — у дверей стоит она, Гилюса!
— Захотела узнать, как вам живется-дышится в городе, Ульфат-абый, — сказала,
