что на следующий же день он в сопровождении Данилы отправился в имение Владимира.
Дорога через лес была чуть не вдвое короче, чем по просёлку. Утреннее солнце ещё не поднялось над деревьями, влажный сумрак дышал прохладой. Весело перекликались птицы, где-то деловито стучал дятел.
Очень быстро Филипп забыл, что ещё слаб после ранения и давно не ездил верхо́м. Он с наслаждением подставлял ветру лицо, вдыхал терпкие лесные запахи, чувствовал как своё собственное каждое движение коня — казалось, даже сердца их бились в унисон. Филипп обожал ездить быстро, так, чтобы ветер свистел в ушах, а в лицо ударяла тугая воздушная волна, заставляя жмуриться. И чтобы запах полыни горчил на губах…
Выехав на луг, он пришпорил коня и понёсся карьером так, что в ушах трубно загудел ветер.
Внезапно дорогое, удобное английское седло вдруг шевельнулось под ним, как живое, поползло вбок, и, едва успев выдернуть ноги из стремян, Филипп кубарем полетел на землю.
Очнулся под горестные причитания Данилы. В голове шумело, и всё тело будто булавками кололо. Приподнявшись, Филипп обнаружил себя лежащим в полуразметанном стогу прошлогоднего сена, почему-то не убранном вовремя крестьянами. Перед глазами всё качалось и плыло.
— Что случилось?
— Подпруга лопнула, — деловито пояснил Данила. Едва барин подал признаки жизни, он прекратил причитать, и тон сделался ворчливым. — Сколь разов я вам говорил, шоб не носились, как за гузно укушенный? Счастье, что в копну угодили, не то б расшиблись до смерти. Это ж чудо! Верно, ангел-хранитель оберёг… 65
И Данила размашисто перекрестился, подумал чуть и перекрестил Филиппа.
Повезло и впрямь сказочно. На полном скаку бешеным галопом он действительно разбился бы насмерть или, самое малое, стал совершенным калекой. Филипп огляделся — на весь луг виднелась одна-единственная скирда сена. Как ему удалось приземлиться именно в неё?
Пошатываясь, он поднялся. Даже учитывая сено, смягчившее падение, удар получился нешуточный. Лошадь мирно щипала траву, в нескольких шагах валялась злокозненная упряжь. Пока Филипп унимал пасхальный звон в ушах, Данила поймал коня и подседлал собственным седлом.
— Ах, ироды криворукие, ехиднино отродье! Чтоб вам на том свете черти полну бороду смолы напихали! Чуть княжича до смерти не угробили… — бурчал он сердито, адресуясь неведомо к кому, должно быть, к английским шорникам. 66
Кое-как приладив на своего смирного меринка испорченное седло, Данила взгромоздился верхом, и они шагом двинулись дальше.
Со смехом рассказывая друзьям о происшествии, Филипп в красках живописал свои ощущения от полёта и приземления. Владимир посмеялся с ним вместе, а Алексей сделался озабочен. Быстро доев свой завтрак, он вышел из столовой, а вернувшись минут через пятнадцать, сообщил, что подпруга подрезана.
Филипп легкомысленно махнул рукой.
— Ну что ты! Кому надо подпругу портить? Сама лопнула, видно, кожа была плохо выделана.
Однако то, что произошло на следующий день, отмело даже мысль о каких бы то ни было случайностях…
Таким же ранним утром Филипп вместе с Данилой вновь ехали в Ожогино. Вчерашнее приключение несколько охладило буйную головушку; по крайней мере, до полного выдувания из неё всяких мыслей Филипп разгоняться не стал. Он даже самолично проверил подпругу перед тем, как сесть в седло, чего не делал ни разу в жизни.
Выехав на давешний луг со знакомой раздёрганной, похожей на лешака копной, князь вдруг ощутил безотчётное и совершенно противоречащее здравой логике желание вновь пришпорить лошадь. Так до конца и не поняв собственного стремления, он поднял коня в галоп и в ту же секунду услышал грохот. Волшебным образом шляпа, словно живая, слетела с головы, а руку пронзила острая боль. В глазах потемнело, он упустил повод, повалился вперёд и намертво вцепился в лошадиную гриву.
— Данила, быстрее! — заорал Филипп, не слыша собственного голоса.
Ему повезло: испуганный конь не стал шарахаться и брыкаться, а только прибавил ход. Данила нёсся где-то сзади, Филипп его не видел, лишь слышал дробный перестук копыт.
К дому графа оба прискакали на взмыленных лошадях. Дядька крестился и причитал, а Филипп, бледный, как полотно для савана, почти вывалился из седла навстречу вышедшим на крыльцо друзьям. На рукаве батистовой рубашки расплывалось кровавое пятно. Мышца левой руки оказалась навылет пробита пулей.
* * *
На улице было ненастно. С низкого серого неба мелко накрапывало, и гулять никому не хотелось. После завтрака перебрались в гостиную. Элен играла на клавикордах, матушка и Пётр Матвеевич слушали, а Лиза, забившись в угол, погрузилась с головой в невесёлые мысли.
Месяц прошёл со дня её встречи с Алексеем Ладыженским. Месяц, как она думала о нём денно и нощно, месяц, как ничего не знала о его судьбе… Целый месяц она не находила себе места, молилась, плакала, даже на исповеди побывала, но легче на душе не становилось.
Князь выздоровел. Вчера Элен, сияя, как утреннее солнышко, сообщила, что сегодня он приедет с визитом, и Лиза вновь впала в тоску. Раз князь здоров, значит, Алексей уехал в Петербург… Дальше Лиза думать не могла, глаза застилали слёзы, воображение рисовало лицо Алексея — мертвенно-бледное, со слипшимися от запёкшейся крови волосами.
Лиза так глубоко погрузилась в свои мысли, что вздрогнула, внезапно увидев посреди гостиной высокого молодого мужчину.
— Позвольте представиться — граф Владимир Васильевич Вяземский.
Только тогда она узнала улыбчивого красавца, которого встречала в памятную ночь у постели князя Порецкого.
Однако сегодня граф совершенно не походил на того человека, он был сумрачен, смотрел серьёзно, даже хмуро, барышням лишь поклонился и тут же обернулся к матушке и Петру Матвеевичу.
— Пётр Матвеевич, — гость глядел умоляюще, — я вновь принуждён просить вашей помощи. Князь Порецкий был снова ранен нынче утром…
Поднявшаяся из-за клавикордов навстречу гостю Элен побелела и с тихим вздохом упала на ковёр.
* * *
Элен привели в чувство быстро — обморок был неглубоким, и Лиза увела её наверх.
Пётр Матвеевич, выслушав молодого графа, ушёл к себе собирать инструменты и лекарства, и Евдокия Фёдоровна осталась с посетителем наедине. От внезапно накатившего волнения задрожали руки. Она жадно рассматривала лицо гостя: рельефные скулы, знакомый изгиб рта, русую прядь, упавшую на лоб — из-под неё блестели голубые глаза, казавшиеся такими родными. И сердце ускорялось, заставляя судорожно стискивать побелевшие пальцы.
Разглядывала графа так напряжённо и внимательно, что тот, кажется, смутился. Вздохнув, Евдокия Фёдоровна отвела взгляд и постаралась, чтобы голос прозвучал равнодушно:
— Вы сказали, будто вы наш новый сосед. Вы купили имение графа Татищева?
— Не я, сударыня, — мой отец. И не купил, а получил в наследство.
— Не знала, что у графа Татищева остались наследники.
Юноша чуть улыбнулся очень знакомой улыбкой, и Евдокия Фёдоровна вновь впилась взглядом в
