его лицо.
— Граф приходился батюшке дальним родственником, они и виделись-то, кажется, всего однажды, лет двадцать назад.
— Вы живёте вместе с родителями?
— Нет, сударыня, отец служит в Архангельском гренадерском полку, что квартирует в Смоленске. Дела не позволяют ему надолго отлучиться с места службы. Посему я приехал один.
— Как зовут вашего батюшку, молодой человек? — Голос всё же дрогнул, но граф, по счастью, не обратил на это внимания.
— Василий Петрович Вяземский, сударыня.
Евдокия Фёдоровна задержала на мгновение дыхание и услышала торопливый стук собственного сердца. В горле вдруг сделалось сухо, точно в глубине заброшенного колодца.
— А ваша матушка? Она прибыла с вами или осталась в Смоленске?
— Матушка скончалась два года назад, — тихо ответил граф.
— Как звали вашу матушку, юноша?
— Мария Петровна Вяземская, в девичестве Прончищева. Вы знали её, сударыня?
Евдокия Фёдоровна не ответила. По счастью, в этот момент спустился Пётр Матвеевич с докторским саком в руках, и граф поспешно откланялся.
Отдёрнув портьеру, Евдокия Фёдоровна смотрела, как он придержал перед Либерцевым дверцу кареты, а затем вскочил на подножку сам. Кучер гикнул, горяча лошадей, застучали копыта, и через несколько секунд экипаж скрылся за кисеёй дождя.
От слёз, застилавших глаза, предметы раздваивались, дрожали, словно плыли по волнам.
— Сердечко моё… — Губы дрогнули, два эти слова — давнее ласковое прозвище, вдруг разбудили забытое воспоминание, почти истёртое в памяти любимое лицо, и она задохнулась, закрыв глаза. Губам стало солоно и горячо — это слёзы всё-таки пролились. — Сердечко моё… как же похож на тебя твой сын!
* * *
Пока хмурый доктор обрабатывал и перевязывал рану, Филипп старательно терпел, сцепив зубы. Лоб взмок, и на сжатых в кулаки ладонях оставались следы от ногтей. Отчего-то ему было ужасно неловко, словно он сам по дурости прострелил себе руку. И совсем уж не хотелось, чтобы Либерцев понял, с каким трудом его пациент терпит боль.
Обедать доктор не остался, и Владимир вышел проводить его до кареты. Филипп видел их через окно гостиной; Либерцев задержался на подножке и что-то беззвучно говорил, а Владимир внимательно и почтительно слушал, глядя серьёзно и тревожно.
Наконец, Пётр Матвеевич сел в экипаж, и кучер щёлкнул вожжами.
Вернулся мрачный Владимир, оглядел друзей:
— Пётр Матвеевич считает, что тебя пытаются убить.
— Что за странные фантазии, — буркнул Филипп. — Кому я нужен?
— Я не знаю, кому и чем ты досадил, но нужно быть совершенным упрямым остолопом, чтобы отрицать это. Сперва нападение в лесу, потом лопнувшая подпруга, теперь пуля…
Филипп молчал. Возразить было нечего, а соглашаться не хотелось. Алексей, о чём-то размышлявший, взглянул на него:
— Думай, кому вдруг понадобилось открывать на тебя охоту? Пока мы не поймём это, выезжать из усадьбы тебе очень опасно.
— Я не буду сидеть дома! — После болезненных процедур по обработке раны Филипп был в отвратительном настроении. — Я хочу видеть Елену Кирилловну! Я собирался ехать к ним с визитом нынче вечером — и поеду!
— Елена Кирилловна, услышав, что ты снова ранен, в обморок упала, — сердито вмешался Владимир. — Не думаю, что её сильно обрадует твой приезд, когда она узнает, как ты рискуешь. Согласен с Алексеем — сперва надобно понять, что происходит, а покуда вести себя очень осторожно.
— Я не желаю чувствовать себя собакой на цепи! — заорал Филипп. — Что мне теперь, годами дома сидеть?!
— А каплуном на вертеле ты себя чувствовать желаешь? — тоже закричал граф. — По́лно блажить-то! Что за капризы — хочу-не хочу?! Мало тебе двух ранений?! Или ты своему ангелу-хранителю экзаменацию на борзость и усердство решил учинить? 67
— Тихо, господа, не задорьтесь, — примиряюще заговорил Алексей. — Не ребячься, Филипп. Риск слишком велик, чтобы не обращать на него внимания. Сие неразумно. Надобно побыть некоторое время дома не выезжая, а я меж тем поброжу по окрестностям и понаблюдаю. Елене Кирилловне, ежели хочешь, напиши письмо, а граф отвезёт и передаст.
— Не хочу, — буркнул Филипп остывая. Данила в качестве Купидонова почтмейстера устраивал его куда больше.
* * *
Едва войдя в дом, Пётр Матвеевич увидел Элен. Она стояла, прижавшись к стене, до глаз закутанная в шаль, и ужас огромный, безбрежный, как океан, не вмещался в расширенных зрачках.
Увидев его, она вся вытянулась, подалась вперёд и замерла. Лицо, бледное до синевы, казалось, стало прозрачным, и, кроме глаз, на нём ничего больше не осталось. Она не смела задать вопрос, но сама вся была сплошное вопрошание. И Пётр Матвеевич ощутил острую жалость вперемежку с нежностью. Бедная девочка…
Проходя мимо, Либерцев чуть задержался рядом.
— Ему ничего не угрожает, — проговорил он, не глядя на неё, и вышел из передней.
За спиной раздался судорожный вздох, перешедший в короткий всхлип.
Когда же они успели вырасти, его маленькие ученицы, почти дочки? А он и не заметил…
* * *
Наутро Алексей нарядился в болотные сапоги, охотничий кафтан, взял у графа штуцер и расхваленную легавую собаку, приобретённую недавно, и отправился в лес.
Возвратился поздно вечером, зелёный от усталости. Отдал кухарке с полдюжины перепёлок и буквально рухнул в кровать. На нетерпеливые вопросы Владимира, удалось ли ему хоть чего-нибудь узнать, Алексей сдержанно отвечал, что пока ничего интересного не обнаружил.
Утром всё в той же экипировке ещё до рассвета он снова ушёл из дома. Вернулся опять затемно и опять без каких бы то ни было, если не считать дичи, результатов.
На следующий день всё повторилось вновь.
* * *
С конца мая установилась жара, и заниматься дома не было никаких сил. Лиза и Элен постигали премудрости немецкой грамматики на свежем воздухе.
Разморённая жарой гувернантка дремала в тенистой беседке, а они, обложившись книгами, расположились на скамье возле пруда.
За скамьёй в зарослях иван-чая усыпляюще гудели пчёлы, Элен зевнула и потёрла глаза:
— Не могу больше. Эти глаголы не помещаются в моей бедной голове. Если я сейчас же не отвлекусь, я засну. Пойдём, на кухню сходим, выпросим у Манефы взвару?
— Иди одна. — Лизу тоже разморило, и идти никуда не хотелось. — Я тебя тут подожду.
— Ладно. Я и тебе принесу.
Элен не спеша пошла в сторону дома, а Лиза вновь погрузилась в грамматические правила. Минут пять она старательно пыталась сосредоточиться, но жара не способствовала учению. Бархатный шмель с басовитым гудением с разлёту врезался в соцветие и заработал лапками, зарываясь в цветок. Отяжелевший лиловый колос согнулся под его тяжестью и закачался перед носом у Лизы. Она подула на шмеля, мягкий комочек вывалился из цветка и улетел, сердито жужжа.
Неожиданно Маркиза, комнатная собачка болонской породы, лежавшая у Лизиных ног, встрепенулась, навострила уши и затявкала. Лиза подняла голову и увидела,
