поцарапан гвоздиком. За этот гвоздик, помнится, он удостоился близкого знакомства с розгами…
В ящиках лежала его одежда. Почему-то рубашки и камзолы оказались нетронуты.
«Не подошли, что ли, никому…» — подумал Алексей с внезапной ненавистью. Он нашёл старый солдатский ранец, что прошёл с отцом шведскую войну, и аккуратно сложил одежду и бумаги.
В спальне отца тоже был порядок, Алексей заглянул, постоял на пороге. Маленький, по утрам он прибегал в эту комнату, залезал на кровать к отцу, и тот рассказывал ему чудесные истории про морские сражения, древних царей и героев. И Алёша воображал, что сам, когда вырастет, станет таким героем и поведёт фрегат по бушующему морю в далёкие и чудесные земли. Паруса будут хлопать над головой, а ветер — бросать в лицо холодные солёные брызги…
Над кроватью висела полка, на которой стоял небольшой, меньше аршина в длину, но удивительно искусно сделанный кораблик. Для маленького Алёши не было большего счастья, чем подержать его в руках, рассматривая крошечные медные пушки в люках канонирной палубы, тонкие канатики вант, позолоченную фигурку морской девы на носу фрегата.
Корабль и сейчас стоял на полке. Алексей вдруг шагнул вперёд и бережно взял его в руки, погладил полированный деревянный бок, тронул пальцем грот-мачту.
На глаза навернулись слёзы. Должно быть, он больше никогда не придёт в этот дом, не войдёт в комнату отца, не прикоснётся к его вещам. Как никогда больше не увидит и самого́ отца…
Сжав зубы, Алексей поставил кораблик на место.
— Я отомщу, отец, слышишь! Обязательно отомщу… — прошептал он беззвучно и вышел вон.
Спустившись на первый этаж, Алексей нашёл Акима у двери в гостиную. Старый слуга мелко крестился и шептал молитвы.
Уже собираясь покинуть дом, Алексей заглянул в приоткрытую дверь. Три человека неприглядного вида вповалку спали вокруг стола, на котором, судя по всему, прямо перед тем, как их одолел сон, резались в кости. Один сидел, уронив голову на руки, скрещенные на столе, второй — откинувшись на спинку стула, третий спал прямо на полу.
В пальцах того, что развалился на стуле, что-то тускло поблескивало. Приглядевшись, Алексей сунул в руки Акиму ранец с вещами и осторожно скользнул в приоткрытую дверь.
Аким сдавленно охнул и зашептал молитвы с утроенной рьяностью. Медленно, замирая и прислушиваясь после каждого шага, Алексей подошёл к спящему.
В руке фискала посверкивал золотой медальон на тонкой ажурной цепочке. Алексей узнал его. Этот медальон отец всегда носил на шее — изящная плоская резная коробочка из золота и слоновой кости, раскрывающаяся на две овальные половинки. На одной из них был миниатюрный портрет матери, а на второй отец года два назад заказал парсуну самого́ Алексея.
Он осторожно, кажется, даже не дыша, высвободил дорогую для его сердца вещицу из нечистой короткопалой руки. Спящий шевельнулся и приоткрыл мутные, все в красных прожилках глаза.
— Васька, шельма, — пробормотал он заплетающимся языком. — Ты когда рупь отдашь, скотина?! — и уронил голову на грудь.
Замерев на месте, Алексей, под аккомпанемент бешено колотящегося сердца, постоял ещё пару минут, а затем, тихо ступая, вышел.
* * *
Вернувшись в Ожогино, Алексей первым делом наведался к знакомому шалашу и обнаружил его пустым. Однако радоваться было преждевременно. Наёмники вполне могли перенести лагерь в другое место.
Целую неделю он практически жил в лесу. Завалил кухарку перепёлками и тетеревами, исходил окрестности вёрст на двадцать округ и, лишь убедившись, что наёмников нигде не видно, отправился в Добряницы, где изнывал под домашним арестом Филипп.
В среду тринадцатого июня под вечер Алексей, наконец, явился в имение Порецких. Владимир и Филипп играли в садовой беседке в шахматы.
— Что-то, сударь, вы нас вовсе покинули, — сказал граф с весёлым укором, едва Алексей присел рядом.
— Господа, — голос прозвучал торжественно, — хочу вам сообщить, что затворничество князя подошло к концу. Опасности боле нет. Ты можешь ездить, куда пожелаешь.
Филипп просиял, а Владимир взглянул подозрительно:
— Откуда такие сведения? Ты уверен, что опасность миновала?
— Уверен.
И Алексей рассказал всю историю с наёмниками.
— Лесток? — Филипп был потрясён. — Но я даже незнаком с ним…
— Сей господин излишне опаслив. — Алексей задумчиво покрутил в пальцах шахматного коня. — Но я уверен, что боле он о тебе не вспомнит.
— Но ты сам… что ты надумал? — Филипп отчего-то побледнел и смотрел очень серьёзно.
— О-о-о… Надумал я, ни больше, ни меньше — совершить государственный переворот и посадить на престол царевну Елизавету, — усмехнулся Алексей, и оба друга вытаращили на него глаза.
— По милости господина, с коим я дрался, я считаюсь мятежником. Я лишён всего: карьеры, дома, имени, даже собственного лица… Отец мой убит. Я не могу жить жизнью нормального человека, мне едино в монастырь путь открыт да на большую дорогу… Ну что ж, — он на мгновение сжал челюсти так, что заломило зубы, — значит, быть посему: коли государыне моей не надобны честные офицеры, готовые жизнь за неё и отечество положить, стало быть, и мне не надобна такая государыня. Меня назвали вором и татем? Хорошо. Значит, так и будет — я им сделаюсь. Терять мне нынче нечего. Или я погибну, или помогу Елизавете Петровне занять трон и поверну свою жизнь в иную колею…
Взглянув на вытянутые лица друзей, Алексей не удержался от улыбки:
— Господа, не смотрите на меня с таким благоговейным ужасом. Это лучше, чем сидеть и ждать ареста или всю жизнь прятаться.
* * *
Вечер наполнял конюшню розоватым сумраком. За дощатыми загородками переступали лошади. Фыркали, хрупали овсом, шелестели сеном, вздыхали.
Владимир огляделся. Конюха видно не было, зато в самом конце прохода он заметил знакомую изящную фигуру. Алексей стоял, прислонившись к невысоким деревянным воротцам и гладил лошадиную морду, норовившую пристроиться ему на плечо.
— Вот ты где!
От звука его голоса Ладыженский вздрогнул, точно был застигнут за чем-то неблаговидным, и отшатнулся.
— Я уж начал опасаться, что тебя тайно выкрали фискалы. Больше часа ищу.
Тут он с удивлением заметил, что скулы приятеля заалели.
— Прости. Не знал, что понадоблюсь тебе. — Тот вновь погладил сунувшуюся через воротца гнедую морду и обернулся навстречу. — Зачем ты меня искал?
— Любишь лошадей? — вместо ответа спросил Владимир.
Вопрос, казалось, смутил собеседника ещё больше. Отвернувшись, он пожал плечами.
— Не знаю. Наверное. Как-то не задумывался…
Он быстро глянул исподлобья, точно подозревая, что Владимир станет над ним насмехаться, и тяжело вздохнул.
— У меня конь был. Кровный аргамак. Много лет назад отец привез из Каспийского похода жеребца восточной породы. Шардон — его сын. Знаешь, верно, это звучит ужасно глупо и смешно… — Ладыженский вновь бросил
