Другого у меня нет.
Я встала, подошла к нему, наклонилась и осторожно, через ткань рукава, взяла его правую руку. Она была холодная, как камень на кладбище, и тяжелая, как будто к ней привязали мешок с мукой. Я держала ее, пока не почувствовала, что его пальцы под моими начинают подрагивать. Тогда я отпустила.
— Иди к Зоське, — сказала я. — Сейчас. Потом в зал. Муж при тебе не посмеет кричать на хозяйку замка.
Он посмотрел на меня снизу вверх. Так он смотрел на меня только в тех минутах, когда забывал, что он генерал, а я замужняя женщина. Я отступила на полшага, потому что впереди были нотариус, Лара и муж, и я не имела права стоять так близко.
— Марьяна, — сказал он.
— Иди.
Он встал, забрал с гвоздя свой сухой плащ — мокрый остался у меня — и пошел к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.
— Спасибо за воду.
— Иди, — повторила я.
Он ушел. Я заперла дверь, села обратно на табурет и долго смотрела на миску с серой водой, в которой еще держалась теплом его больная рука. Амулет на поясе стал прохладным. За воротами послышался стук копыт и скрип колес. Муж ехал.
Стук копыт приближался, и я считала удары, чтобы не считать минуты. Десять, одиннадцать, двенадцать — и карета остановилась у нижних ворот. Я слышала, как Вилей сорвал голос на стражнике, как заскрипела ось, как кто-то тяжело спрыгнул на мокрый песок. Потом — тишина, в которой слышно, как капает вода с фонаря на конюшне.
Я встала, одернула серое платье ключницы, поправила амулет на поясе. Бумага из палаты лежала во внутреннем кармане, сухая, теплая от тела. Я знала, что у меня ровно столько времени, сколько нужно мужу, чтобы подняться от нижних ворот до парадного крыльца. Десять минут, если он не остановится у конюшни. Пятнадцать, если остановится.
Я вышла через хозяйственную дверь, прошла кухней, где Тарас уже разливал похлебку по мискам, кивнула ему, взяла у Ирмы ключ от малой гостиной. Лара сидела там с двумя сундучками и поверенным, но это был не мой бой сейчас. Мой бой ждал наверху.
У парадного крыльца стоял Радан, уже без мокрого плаща, в сухом, с застегнутым воротом. Правая рука висела в кармане, но он стоял ровно, как на смотре. Я остановилась в двух шагах от него и посмотрела на дверь. Дверь была закрыта.
— Ты как? — спросила я тихо.
— Стою.
— Стоишь хорошо. Рука?
Он качнул головой — ни да, ни нет. Я не стала спрашивать снова. Снизу, по мокрой брусчатке, уже поднимались шаги — тяжелые, неровные, с остановкой у каждой ступени. Муж был не один, с ним шли двое стражников, и я слышала, как позвякивает серебряная цепь на его поясе. Та самая, которую я три года считала потерянной.
Я вышла на крыльцо и встала у правого столба, чтобы свет из двери падал на меня сбоку. Не как у хозяйки, которая ждет гостя, а как у женщины, которая вышла навстречу чужому. Радан остался у левого столба, в тени, где его почти не было видно. Я знала, что он делает это нарочно. Муж не должен видеть его в первую секунду.
Муж поднялся на крыльцо. Он был худее, чем на портрете в зале, с бритой бородой и загаром, который не сходил со лба. Плащ дорожный, серый, с чужой вышивкой на воротнике — не драконьей, не нашей. Он остановился в трех шагах от меня и посмотрел на меня так, будто я была мебелью, которую он забыл в чужом доме.
— Марьяна, — сказал он. Голос ровный, гладкий, с придворной растяжкой. — Жена моя. Открой дверь.
Я не двинулась.
— Муж мой, — сказала я. — Добро пожаловать в замок Лорен. Ключ от хозяйских покоев получишь, когда войдешь в ворота пешком, а не с поверенным за спиной. Сейчас ты стоишь на пороге, и порог этот мой.
Он моргнул. Я видела, как его пальцы сжались на рукояти трости — дорожной, серебряной, которую я видела впервые. Потом разжались.
— Что ты сказала?
— Я сказала, что ты войдешь через ворота пешком, оставишь поверенного и стражников у нижней калитки, и тогда ключ будет у тебя. Это условие хозяйки замка, а не жены. Жена тебя ждала три года. Хозяйка замка считает, что этого достаточно.
Он посмотрел на меня, потом через мое плечо — туда, где в тени стоял Радан. Я почувствовала, как у меня защипало в висках, но не обернулась. Муж сделал шаг назад, к ступеням, и я увидела, как его поверенный, маленький человек в серой шубе, поднял голову.
— Это условие палаты, — сказала я поверенному, не мужу. — Проверь реестр. Хранительница замка имеет право на церемонию входа. Без нее печать не возвращается.
Поверенный открыл рот и закрыл. Муж стоял на ступени ниже меня, и я впервые за три года смотрела на него сверху вниз. Не потому что я выросла, а потому что он опустился. Я видела чужую вышивку на его воротнике, и амулет на моем поясе дрогнул, нагрелся, но я не нажала на камень. Не сейчас. Сейчас у меня была другая работа.
— Пешком через ворота, — повторила я. — Один. Без трости. Стража останется здесь.
Муж смотрел на меня еще секунду, и я видела, как в его глазах мелькнуло что-то — не страх, нет, скорее удивление человека, который впервые за много лет услышал от женщины условие, а не просьбу. Потом он кивнул поверенному, снял перчатку с правой руки и бросил ее на ступень.
— Хорошо, — сказал он. — Пешком.
Он пошел вниз по ступеням, и я слышала, как его каблуки стучат по мокрому камню. Радан шагнул из тени и встал рядом со мной, не касаясь плечом, но так близко, что я чувствовала тепло его сухого плаща.
Дождь перешел в мелкую морось, и я стояла на крыльце без движения, пока капли не пропитали мне плечи. Не от жалости к себе — от работы. Я ждала, пока муж спустится к нижним воротам и его шаги затеряются за поворотом стены, и считала не минуты, а дела, которые нужно сделать до его возвращения.
Первое — ключница. Второе — отец Бронислав. Третье — казначей мужа, которого он оставит у нижней калитки.
— Радан, — сказала я, не поворачиваясь. —
