— Я буду скакать, — официально заявляет он, достаточно громко, чтобы все хорошо его расслышали.
Потом он протягивает руку к Пег, и та разрезает его палец крошечным лезвием; движение такое быстрое, что я его почти не замечаю. Прайвит держит руку над камнем, и, должно быть, из его пальца капает кровь, хотя я стою слишком далеко и мне ее не видно.
Непохоже, чтобы Яну было уж очень больно. Он громко говорит:
— Ян Прайвит. Пенда. Заявлено моей кровью.
Пег отвечает низким, чужим голосом:
— Спасибо.
Потом Ян спускается с камня, а по ступенькам на огромную плоскость поднимается следующий наездник. Это Мэтт Малверн, и он повторяет процедуру, отведя руку в сторону после того, как Пег надрезала кожу.
— Мэттью Малверн. Ската. Заявлено моей кровью.
Он оглядывается по сторонам, как будто желая найти кого-то в толпе, и его губы кривятся в неприятной полуулыбке — я радуюсь, что она предназначена не мне.
Снова и снова наездники поднимаются на плоский камень, протягивают руку Пег, называют свои имена и клички своих лошадей, и снова и снова Пег Грэттон благодарит их, прежде чем они уходят.
Их так много! Наверное, четыре десятка. Я раньше читала отчеты о бегах в местной газете, и никогда там не упоминалось такого количества жокеев на последнем заезде. И что же случается со всеми ними?
Мне кажется, что я даже со своего места ощущаю запах крови, пролитой на камень.
А наездники все продолжают подниматься на каменную площадку, чтобы им разрезали палец, и заявляют о своем намерении участвовать в бегах.
По мере того как приближается и мой черед, я начинаю дрожать и нервничать, но в то же время очень жду, когда же на камень поднимется Шон Кендрик. Не знаю, то ли это потому, что он обогнал меня, то ли потому, что я видела, как он потерял ту кобылу, то ли потому, что он велел мне держаться подальше от пляжа, в то время как никто другой вообще со мной не разговаривал… или просто потому, что его красный жеребец — самая великолепная лошадь, какую только мне приходилось видеть. В общем, Шон заинтересовал меня, да так, что я и сама удивляюсь.
Большая часть группы уже прошла ритуал к тому времени, когда на камень ступил Шон Кендрик. Я с трудом узнаю его. На обеих его щеках — кровавые полосы, выражение его лица и поражает, и тревожит, он жесток и нечестив, насторожен и хищен. Как те, кто поднимался на этот камень в давние времена, когда вместо теперешней овечьей проливалась настоящая человеческая кровь.
Я вдруг задумываюсь о том, что же делает этой ночью отец Мунихэм — может, он уединился в церкви Святого Колумбы, молясь о том, чтобы члены этого сборища сохранили разум до завтрашнего утра, чтобы они не забылись окончательно, вверяясь языческой кобыльей богине… Но тут же я думаю и о том, что может представлять собой богиня нашего острова, ну, если она вообще когда-нибудь существовала, если она готова удовлетвориться чашкой крови животного вместо человеческой. Мне приходилось видеть овечью кровь, и я видела мертвых людей, поэтому разницу понимаю.
Шон Кендрик протягивает вперед руку.
— Я буду скакать, — говорит он, и меня вдруг наполняет тяжесть, а ноги как будто вдавливаются в утес подо мной.
Пег Грэттон надрезает его палец. Она действительно совсем не похожа на Пег Грэттон — здесь, в свете костра, в тени клюва, скрывающего ее лицо.
Голос Шона едва слышен:
— Шон Кендрик. Корр. Заявлено моей кровью.
Толпа ревет, и Элизабет присоединяется к общему крику, хотя мне всегда казалось, что она слишком степенна для подобных вещей, но Шон словно ничего не замечает, он не смотрит на людей. Мне кажется, что его губы снова шевельнулись, но это такое легкое движение, что я не уверена. Потом он спускается с камня.
— Теперь иди ты, — говорит Элизабет. — Вперед! Имя свое не забудь с испугу.
Секунду назад я чувствовала себя оледеневшей с головы до ног, а теперь меня охватывает жар. Я вскидываю голову и обхожу камень, иду к тому месту, где можно подняться на него следом за всеми остальными. Камень кажется широким, как океан, когда я огибаю его, чтобы предстать перед Пег Грэттон. И хотя камень вообще-то должен быть вполне устойчивым, его поверхность как будто дергается и покачивается, когда я шагаю по нему. Я вижу под ногами три разных оттенка крови. Мысленно я повторяю: «Я буду скакать. Заявлено моей кровью». Не хватало еще из-за волнения ляпнуть что-нибудь невпопад.
Теперь я вижу глаза Пег Грэттон под козырьком-клювом, яркие и пронзительные. Пег выглядит свирепой и могущественной.
Я чувствую, что внимание всего Скармаута сосредоточилось на мне, все жители Тисби следят за мной, а все туристы разом вздыхают. Я стою как можно более прямо. Я буду такой же свирепой, как Пег Грэттон, хотя у меня и нет огромной шапки с клювом, под которой можно спрягаться. Но я из семьи Конноли, а это имя всегда носили достойные люди.
Я протягиваю вперед руку. И гадаю, насколько болезненным окажется прикосновение маленького ножика Пег. Мой голос звучит громче, чем я того ожидала.
— Я буду скакать.
Пег поднимает лезвие. Я напрягаюсь. Никто из наездников даже не моргнул, и я не стану первой.
— Стой! — громко выкрикивает кто-то.
Это не голос Пег Грэттон. Мы обе поворачиваем головы.
Это Итон в своей потной традиционной одежде, он стоит у основания камня, вытянув шею, чтобы видеть нас. Вокруг него столпилось несколько мужчин, они засунули руки в карманы или в проймы жилетов. Среди них есть наездники, которые осторожно держат одну руку на весу, чтобы не вызвать нового кровотечения. На некоторых из них такие же традиционные шарфы, как на Итоне. Все они хмурятся.
Я сказала что-то не то. Я влезла без очереди. Я совершила какую-то ошибку. Я не понимаю, в чем именно дело, но меня охватывает неуверенность.
— Она не может скакать! — заявляет Итон.
Сердце готово выскочить у меня из груди. Дав! Конечно же, все дело в Дав. Надо было брать пегую кобылу, когда подвернулась возможность.
— Ни одна женщина не участвовала в бегах с тех самых пор, как они проводятся, — говорит Итон. — И в этом году ничего не должно измениться.
Я во все глаза смотрю на Итона и окруживших его мужчин. В том, как они стоят рядом, есть что-то знакомое, товарищеское. Они похожи на стадо пони, сбившихся вместе ради защиты от ветра. Или на овец, осторожно косящихся на шотландскую овчарку, которая собирается куда-то их перегнать. А я — чужачка. Женщина.
Каких только препятствий к моему участию в бегах я не воображала себе… но не это.
Я краснею, чувствуя, что сотни людей наблюдают за мной, стоящей на плоском камне. Но тем не менее я нахожу в себе силы заговорить:
