Должен сказать, что мне очень повезло с экскурсоводом — он досконально знал историю Ланкастерского замка. Как выяснилось, этот человек помнил замок еще в его бытность тюрьмой! Вместе с ним я спускался в самые глубины подземелья и поднимался на вершину круглой сторожевой башни. Кстати, башня эта является великолепным памятником римской эпохи и заслуживает, чтобы о ней написали отдельную книгу. В голове не укладывается, что древнеримские легионеры — почти мифические персонажи! — поднимались по этой каменной винтовой лестнице и стояли, прильнув к узким башенным бойницам. Башня пережила века и прекрасно сохранилась! Она высится в самом сердце Ланкастерского замка и терпеливо ждет своих исследователей. С ее вершины можно полюбоваться замечательными замковыми воротами, которые построил сам Джон Гонт.
Мне представилась редкая возможность заглянуть в зал, где в старину проводились судебные разбирательства, и осмотреть скамью подсудимых. Я обратил внимание на странное приспособление — железный «захват» (полагаю, последний сохранившийся в нашей стране). Он использовался для того, чтобы удерживать левую руку преступника во время процедуры клеймения (клеймо обычно ставилось на большой палец).
— В то время приговор приводился в исполнении прямо в зале суда, на глазах у публики, — рассказывал мой гид. — Появлялся тюремный надзиратель с раскаленным докрасна железным клеймом. Он подходил к скамье, прижимал клеймо к большому пальцу преступника и держал столько, сколько требовалось по его разумению. Затем кричал, обращаясь к судье: «Чистая метка, милорд!» Судья подавал знак со своего места, и заклейменного преступника освобождали из «захвата».
В 1612 году в Ланкашире состоялся знаменитый суд над ведьмами. А в двух шагах отсюда находится камера, в которой содержались преступники, приговоренные к публичной казни. Сидя здесь, они слышали шум возбужденной толпы, которая собралась в ожидании кровавого спектакля.
— До сих пор еще живы очевидцы последних казней, — рассказывал смотритель замка. — Я как раз вчера беседовал с одной дамой, которая живет неподалеку. Она вспоминала, как старший брат водил ее посмотреть на казнь: в тот раз должны были повесить сразу двоих — мужчину и женщину! Последние свои часы преступники проводили в этой камере. Они вынуждены были слушать разговоры на площади, как люди едят и пьют, как они отпускают шуточки в адрес приговоренных и распевают о них песенки. Наверное, это было крайне неприятно! Затем поутру заявлялись тюремщики. Они связывали преступников и выводили в эти самые двери…
Трудно поверить, что последняя публичная казнь состоялась в Англии 26 мая 1868 года. Говорят, что тюремному капеллану пришлось обслужить не менее ста семидесяти преступников, приговоренных к повешению.
— Мне не столько жаль самих преступников, — говорил мой гид. — В конце концов для них все кончалось очень быстро! А подумайте, каково было тюремщику, в обязанности которого входило проводить с приговоренным последние четыре часа его жизни. Помню, в прежние дни тюремщики были вынуждены посменно дежурить при осужденных. И каждый старался не попасть на эти проклятые дни…
Я провел совершенно ужасный день! Оглядываясь назад, на массивные Ланкастерские башни, я невольно вспоминаю замок Карлайла и его жуткие камни. Думаю, мне пришлось бы изрядно порыскать по Англии, чтобы найти другую такую парочку мест — два города расположены рядом, и оба буквально пропитаны печальными и страшными воспоминаниями.
Глава девятая
Манчестер
Дождь над Манчестером, приют, замечательная библиотека, хлопкопрядильная фабрика и одно из тех мест, где манчестерцы заключают сделки. Я слушаю стук сабо на утренней улице, поднимаюсь на Пендл-Хилл и мимоходом осматриваю Блэкпул.
1
В Манчестер я приехал по совершенно уникальной дороге. Во-первых, она выглядела очень древней (не исключено, что прокладывали ее еще древнеримские легионеры), а во-вторых, казалась столь же суровой и неприступной, как и сердце богатого родственника.
Начиналась она за многие мили от Манчестера — у маленького магазинчика, торгующего жареной рыбой на вынос, а затем тянулась, никуда не сворачивая, неизменная в своей кремнистой твердости. Основу ее составляли мелкие дербиширские камни: по форме и цвету они смахивали на окаменелый черный хлеб, а по прочности могли сравниться с гранитом.
Эта темная мощеная лента наводила на меня ужас! Уверен, если б какой-нибудь Дик Уиттингтон надумал отправиться на поиски счастья, то при одном взгляде на эту дорогу он повернул бы обратно. И никто бы его не осудил! Дорога, казалось, говорила: «А что вы хотите? Путь к славе и богатству всегда тернист!» И казалось вполне логичным, что вела она не куда-нибудь, а в Манчестер.
Я прибыл в город на исходе дня. Стоял тот короткий, неуловимый час между сумерками и полным торжеством электрического света, когда улицы Манчестера наполняются странной, необъяснимой голубизной. Надо сказать, что ничего подобного я не видел ни в одном другом городе мира. Манчестерские улицы казались высокими черными берегами, меж которыми текут дымчато-голубые реки — того самого цвета, какого бывает дорогой кольмарский виноград (наше обычное подношение выздоравливающим родственникам в больницу). Я не мог отделаться от впечатления, что — вопреки всем физическим и химическим законам — городской дым сгустился до состояния жидкой субстанции и потек по мостовым.
Меня предупреждали, что в Манчестере всегда идет дождь. Это неправда: к моему приезду дождь как раз прекратился.
По мокрым блестящим мостовым громыхали повозки, груженые тюками белой ткани. Сочетание этих звуков — грохот колес и звонкое цоканье копыт по булыжной мостовой — стало для меня символом Манчестера. Шум этот начинался ранним утром и заканчивался лишь поздно вечером. Порой в него вплетались трамвайные звонки и кваканье автомобильных клаксонов — это по центральным авеню проносились редкие электромобили. Их красно-белые капоты вносили единственный цветовой диссонанс в черно-голубую гамму города.
Только что завершился рабочий день, однако я не заметил на улицах того лихорадочного оживления, которое обычно царит по вечерам в Лондоне. Манчестер возвращался домой со спокойным, неторопливым достоинством. Я тоже отправился на одну из центральных улиц — туда, где в ослепительном сиянии электрических фонарей восседала королева Виктория. Они сидела в явно подавленном настроении (я бы даже сказал: в состоянии глубочайшей депрессии) и с крайним неодобрением наблюдала за тем, что творилось вокруг. Как мне объяснили, это место называлось Пиккадилли.
