Боюсь, он ничего не понял, да и я щедро метал бисер, но Гендельсон не совсем уж полный адиет, на ближайших привалах будет присматриваться к паутинам, даже самым крохотным, чтобы заметить эти липкие комочки. Надо же такое открытие: сами по себе нити паутины совсем не липкие!
— Я… этого… — выдавил он с великим трудом, — не знал…
— Это просто, — буркнул я. — На самом деле паук сам бы прилип, если бы вляпался в такую капельку! Все очень просто, дон Педро…
Он смотрел на меня с великим изумлением. Даже не среагировал, что я его назвал какой-то педрой. Я толкнул коня, побуждая идти быстрее, но я и на расстоянии чувствовал на себе его изумленный взгляд.
И все же воздух наконец очень медленно, нехотя, но посвежел. Мне чудилась в нем повышенная влажность, даже взвешенная водяная пыль. Деревья разошлись в стороны, распахнулся простор, я услышал тяжелый грозный гул.
Мы спустились к реке, в сотне шагов выше по течению ее перегораживала плотина. Вода падает с высоты Ниагарского водопада. Да и в ширину сверкающая полоса воды потрясала воображение. В первую очередь, конечно, размерами: подъехали к левому краю, а правый чуть ли не на другом континенте. Середина слегка опущена, там ровным зеркальным потоком идет вода, ускоряясь, смешиваясь на лету, а падает в бездну уже белым потоком, нахватав воздуха и заключив его в пузырьки.
Но чем дольше я всматривался, тем больше чувствовал странное беспокойство. Примерно такая же плотина в моем школьном учебнике, где Днепрогэс. Нет, эта побольше, но форма здесь та же, словно ее долго и тщательно рассчитывали инженеры, очень точно определив и напор воды, и крепость скал, и прочность материала, из которого создана такая удивительная плотина…
Наверх ведут широкие ступени, легко взобраться на коне, а там наверняка на ту сторону реки есть широкий, как Китайская стена, проход по гребню плотины. Я посмотрел с великой завистью, в груди кольнуло, здесь тайна, но нам переть вдоль реки по этому берегу, а потом вовсе придется уйти в сторону. Вернее, это река вот там уходит…
В лесу раздался далекий треск. Мы некоторое время ехали молча, прислушиваясь. Треск повторился, а верхушки деревьев впереди мелко-мелко вздрогнули. Снова донесся треск, на этот раз я уловил вроде бы рычание, если рычание может быть таким низким, словно рыкнул асфальтовый каток.
Гендельсон хватался за меч, выпячивал грудь. Я проехал еще чуть, деревья тряслись сильнее, а рык превратился в рев, низкий и злобный. В ответ прогремел настоящий львиный рык. Ветер пахнул в нашу сторону, кони задрожали, глаза навыкате, я уловил запах крупных зверей.
— Сэр Гендельсон, — сказал я, — вам как главе похода и признанному полководцу надлежит бдить здесь. А я как менее ценная единица схожу посмотрю. Если меня и сожрут, разве это потеря? А вот вы…
Я бросил ему поводья жестом русского барина, спрыгнул и, пригибаясь за кустами, побежал вперед. Рев и рычание слышались все громче. Наконец деревья раздвинулись, на широкой поляне, уже утоптанной до блеска, дрались огромный лев, ну просто пещерный, и горилла. Горилла, правда, поменьше Кинг-Конга, но чудовищно толстая, прямо второй Гендельсон. Она старалась лупить льва длинными толстыми лапами, а лев отпрыгивал, выбирал позицию, заходил то справа, то слева.
Бок льва в кровавых полосах, а шерсть на бедре гориллы покраснела и висит мокрыми сосульками. Кровь капает редко, но на поляне набрызгано немало. Лев улучил миг, прыгнул, горилла пыталась на лету ухватить и прижать к груди, это было бы костедробильное объятие, но лев, делая вид, что вцепится в глотку, просто ударил когтистой лапой по плечу гориллу и откатился в сторону.
Горилла оскорбление взревела. Плечо почти сразу стало красным, острые как бритвы когти разодрали кожу, но вряд ли повредили лапу…
Я наблюдал долго, с удовольствием. Сзади захрустели кусты, подошел, пригибаясь, Гендельсон. Выглянул, перекрестился.
— Матерь божья!.. Откуда такие страшилища?.. Надеюсь, благородный лев порвет эту отвратительную обезьяну, которую сотворил дьявол, когда пытался повторить то, что совершил господь… Что скажете, сэр Ричард?
Я ответил со вздохом:
— Что сказать? Просто хорошо.
— Хорошо? — изумился Гендельсон. — Что же здесь такого хорошего?
— Не одни мы деремся. Хоть еще кто-то, кроме нас.
Гендельсон фыркнул, подумал, предположил:
— Но тогда мы львы, да?
В этот момент горилла саданула кулаком льва в самую середину его красивого черепа, увенчанного настоящей львиной гривой.
— Хотя, — уточнил Гендельсон торопливо, — эта богомерзкая обезьяна все же к человеку ближе…
— Да, — поддакнул я, — а если бы это была свинья, то…
Он посмотрел с великим подозрением. С поляны раздался жуткий рев, лев обозленно бросился в атаку. Горилла хватала его передними лапами и давила.
— Свинья? — переспросил Гендельсон.
— Да. Я знаю страну, где человеку с больным сердцем могут его вырезать, а свиное поставить. Человек поднимается, живет, воюет. Обезьянье не годится — слабое. Как и львиное, кстати. Лев двадцать часов в сутки спит, иначе его сердце не выдержит.
Я посмотрел на драку, там все еще на равных, а такие битвы гигантов могут продолжаться сутками, начал потихоньку пятиться, пусть эти гладиаторы выясняют дальше, кто из них хозяин леса. Пока не придет медведь.
Гендельсон отполз следом, сказал с отвращением:
— Богомерзко!.. Да, богомерзко. Теперь я понимаю, почему на Востоке свинину не едят.
— Почему? — спросил я заинтересованно.
— Почему?
— Ну да, — сказал я. — Всегда хотелось понять, почему именно свинину нельзя есть, а всякую гадость — можно?
Мы вернулись к коням, Гендельсон с огромным усилием взобрался в седло, устал, раскраснелся и уже с высоты жеребца сказал высокомерно:
— Сэр Ричард, вы совсем дурак. Это не оскорбление, не надо хвататься за меч, это факт. Вы сами только что сказали, что только сердце свиньи подходит человеку.
Я содрогнулся:
— Боже сохрани!.. Я знаю… слышал то есть, что наш ближайший родственник — это обезьяна, а не свинья.
Снова послышался треск, но вскоре все затихло. Нечто некоторое время кралось по ту сторону кустов, но потом решило, что с рыцарем связываться не стоит, долго выковыривать из доспехов. Я прислушался к затихающему вдали шороху.
— Мы не встретили войск князя Тьмы… уже это здорово. Честно говоря, мне ожидалось…
Я замолчал, так как сам не мог выразить словами того, что ожидал. Во всяком случае, я практически не мог сказать, что земли, по которым едем, захвачены Тьмой. Люди все так же трудятся, страдают, дерутся за трон, а в промежутках — едят, пьют, веселятся. Разве что веселятся больше, чем в Зорре, да священников не видно на каждом шагу. Как, впрочем, и костелов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
