— Ага, как машину подогнать — так сразу «Сиф!», а как разговоры — так «иди, гуляй», — пробурчал офицерик, хотя «иди, гуляй» никто не говорил. Мировая несправедливость в лице родного полковника и без слов испортила настроение. — Вот завтра возьму и останусь гулять, а не сюда потащусь, вот.
Жалуясь вполголоса, мальчик подошёл к самой ограде и прислонился спиной к столбу. Там, за забором, текла жизнь. Интересная.
Чужая. Равнодушная.
Спешили мимо люди, проносились машины… И, как обычно, всем на всех было наплевать. Слишком быстро всё вокруг менялось, особенно на дороге.
— Какие люди, — раздался над ухом весёлый голос. — Чего скучаешь, Индеец?
Мальчик вздрогнул и обернулся, всё ещё хмурясь. С той стороны ограды стоял поручик в шинели с лейб-гвардейской нашивкой на рукаве и весело глядел на мальчишку.
— А-а, Кот, — кивнул тот, засовывая руки в карманы. Вместо форменных брюк на нём были тёртые серые джинсы, и в их карманах руки исчезли по самые запястья.
— Ага, Котомин собственной персоной, — кивнул поручик, протягивая ладонь сквозь прутья. — Чего скучаешь?
— Так, просто, — туманно ответил мальчик, вынул одну руку из кармана и сжал ладонь Котомина. — А ты чего?
Рукопожатие распалось, и «Индеец» потёр пальцы, а «Кот» таинственно ухмыльнулся и пояснил:
— Мне лень тащиться в Управление. Твоему полковнику помогать, с бумагами бегать… Как ты так живёшь?
— А-а. А мы всё равно уезжаем сейчас, — глубокомысленно протянул младший офицер. Потом подумал и добавил: — Живу, как живу.
— Терпеливый, — завистливо заключил поручик. — А раньше-то таким не был…
— Какой уж есть.
Разговаривать с бывшим сослуживцем было странно — вроде того, как заглядывать в собственное прошлое.
А этого, если честно, не хотелось, посему юный фельдфебель кивнул Котомину на прощание и неохотно потащился к машине, у которой его уже ожидали полковник и его таинственный спутник, чем-то похожий, с точки зрения мальчика, на танк.
…— Ну, значит, поехали. Его высокопревосходительство с нами, его машина, если не вдаваться в технические подробности, заглохла, — когда мальчик подошёл, оповестил Заболотин-Забольский.
— Печаль, — сделал вывод юный ординарец — Гном узнал его белобрысую голову.
Заболотин выжидающе поглядел на своего гостя, тот кивнул:
— Поехали, — и, не дожидаясь, пока ему откроют дверь, сам забрался в волгу. Полковник сел впереди, мальчик, обежав машину, устроился на месте шофёра и завёл мотор.
— Куда? — коротко спросил офицерик, плавно трогая машину с места.
— Не в шлагбаум, — проворчал Гном негромко, но был услышан.
— Не волнуйтесь, ваше… — юный фельдфебель обернулся, чтобы увидеть знаки различия, совершенно не обращая внимания на дорогу впереди, — … ого, высокопревосходительство. Не влетим!
Шлагбаум и в самом деле успел подняться, и юный водитель ловко вырулил на проспект, изредка колотя ладонью по рулю, сигналя мешающим машинам.
Гном посмотрел на куртку, лежащую рядом с ним. Оранжевый пацифик всё так же дразнил взгляд. Впрочем, и лохматая причёска шофёра была совершенно неуставная, с армейским «ёжиком» имела совсем немного общего, да и джинсы ну никак не тянули на форменные брюки.
— Так куда? — поинтересовался «пацифист», тормозя перед возможным разворотом.
— На Сетунь, на виллу, — ответил, наконец, Гном. Полковник удивлённо приподнял брови, но затем понял причину и кивнул. Мальчик, не задавая лишних вопросов, газанул, одной рукой пристёгиваясь. Вёл он довольно лихо, но с опытной ловкостью, которую не заменит никакая теория. В столь юном возрасте фельдфебель не первый день был за рулём — это чувствовалось.
Да и на то, чтобы выдать ему права до совершеннолетия, требовались очень веские основания. Лейб-гвардия, конечно, себе многое может позволить, но пустить за руль ребёнка, который не умеет водить, — это вряд ли.
Значит, основания были. Другой вопрос, какие, потому что по внешнему виду мальчика нельзя было сказать, что перед Гномом… выдающийся фельдфебель.
— Ваше высокопревосходительство, не коситесь так на мою куртку. Я в гражданке, потому что из школы. Только, вот, рубашку переодеть успел, — хоть обращаться первым к старшему по званию было и не совсем по уставу, но юного шофёра это не смутило.
— Сиф, — одёрнул его полковник, — будешь дальше забывать про устав и не глядеть вперёд одновременно с этим — права на машину отниму. Кто ещё тебе права в пятнадцать лет даст?
Похоже, то была серьёзная угроза, потому что подросток тут же замолчал и стал сосредоточенно глядеть на дорогу. Гном мельком подумал, что на вид мальчику пятнадцати не дашь. Тринадцать или четырнадцать с большой натяжкой. Откуда он вообще взялся в Лейб-гвардии, да ещё и в унтер-офицерском чине? Сплошные вопросы, упирающиеся друг в друга.
Некоторое время в машине царило молчание. Сиф развлекался обгоном попутных машин, Гном безмолвно сидел сзади, глубоко уйдя в свои думы и не желая говорить о деле, Заболотин-Забольский отстукивал по колену какой-то ритм, краем глаза наблюдая за своим шофёром. Через некоторое время, когда молчание, казалось, зацементировалось, полковник произнёс:
— Сиф, ещё вчера хотел спросить: зачем вы с друзьями расписали стену школы?
Сиф чуть было не пропустил нужный съезд и повернул машину так резко, что ещё бы чуть-чуть, и полковник полетел бы на своего юного водителя. Только Гном на заднем сиденье не шелохнулся. Ничто не могло поколебать его танкового равновесия.
Выровняв машину, мальчик глубоко вздохнул, успокаивая внутреннее волнение, и спросил тихонько:
— Как вы узнали?
— Пацифик на куртке — раз, сюжет изображённой картины — два, то, как изображён на той картине автомат — три, номер школы — четыре, — прилежно перечислил Заболотин-Забольский, пытливо вглядываясь в своего шофёра. — Только не понаслышке знающий, что такое «внучок», может изобразить его — именно его, а не произвольный АК. Облегчённый автомат Калашникова «третьего поколения» — это не дубина питекантропа…
— … А облегчённый калаш со сбалансированной автоматикой. Подумаешь… Три детали обозначить — и готово, — пробурчал Сиф. С выдвинутым обвинением он не спорил. — А вообще, нам с Расточкой и Кашей хотелось сделать мир вокруг нас чуточку прекраснее. Разве это плохо? — голос прозвучал на редкость жалобно. И… неуверенно? Заболотин-Забольский даже подумал, что ослышался. Его ординарец никогда не любил выказывать свою неуверенность.
— Чуточку прекраснее — расписывая стену школы картинами хиппейско-пацифистского содержания? — всё же уточнил полковник и вдруг заинтересовался лежащей на руле ладонью: — Кстати, что это у тебя нарисовано? Ну, на руке?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
