под мышкой у хозяйки и испуганно пучил глаза, похожие на ягоды переспелого крыжовника.
— Упала? Вижу, что и куртку изорвала.
Инна перевела взгляд на посечённую осколками ткань новой куртки, из которой торчали клочья подкладки. Не оттесни их старуха от вагона, где произошёл взрыв, то… От ужаса тело стало неповоротливым и тяжёлым. В памяти качнулся перрон метро, залитый лужами крови, глаза, лица, покорёженная дверь вагона.
Чтобы не завыть в голос, Инна стиснула зубы и резко поднялась, удивляясь, откуда у нее взялись силы.
Анна Ивановна семенила рядом и горячо рассказывала:
— Вот я недавно упала! Ты не представляешь! Полезла на антресоли, а ножка у стула возьми да и подломись…
Под назойливый говор Анны Ивановны лифт до четвёртого этажа полз целую вечность, и, когда Инна достала ключи, её пальцы тряслись так, что она не сразу попала в замочную скважину.
— Инна, не закрывай дверь, я сейчас занесу тебе пирожки, — торжественно сообщила Анна Ивановна, — и заодно поделюсь рецептом теста.
— Нет! Ни в коем случае! — почти с ненавистью закричала Инна. — Я устала и немедленно ложусь спать!
— Ну, как знаешь, — с обидой сказала Анна Ивановна, и собачка Лютый угрожающе заворчала из-под её могучей руки.
Не найдя в себе сил попрощаться с соседкой, Инна с облегчением переступила родной порог, а потом закрыла все замки и неизвестно зачем подпёрла дверь круглым кожаным пуфиком, что обычно стоял напротив зеркала.
«Дома. Я дома. И я жива. — Она провела ладонями по стене, словно проверяя полноту ощущений. — Я не лежу в морге с расколотой головой, меня не собирают по кускам с перрона метро, и мои ноги и руки целы и работают. Жив Олег, мой жених, и скоро мы поженимся. Но ведь могло бы быть по-другому».
Мрак внезапно заволок разум тёмной волной с остро-кислым запахом страха. Она всё-таки заплакала, громко и горько, размазывая по щекам обильные слёзы. Руки сами потянулись к телефону и набрали номер Олега. Как он доехал? Ей отчаянно захотелось услышать звуки его голоса с чуть насмешливой интонацией, от которой по сердцу разливалась тёплая волна любви и нежности.
Но по телефону откликнулся не Олег, а его мама.
— Инна! — Нервные интонации голоса Марины Евгеньевны звенели негодованием. — Ты понимаешь, что ты натворила?! Ты чуть не убила моего сына! Я не знаю, почему тебе пришла в голову эта дикая мысль — поехать на метро!
— Но я не…
Инна попыталась возразить, что поехать на метро предложил Олег, и вообще, она позвонила, чтобы узнать, как он себя чувствует, но Марина Евгеньевна не давала ей вставить ни единого слова.
— Вообще, Инна, после всех ужасных событий Олегу требуются отдых и реабилитация. Завтра я запишу его к психотерапевту, а пока мы с отцом решили отправить его на дачу. Там он скорее придёт в себя.
Монитор телефона потух вместе с оборвавшейся речью Олеговой мамы.
Чувствуя себя побитой собакой, Инна прошла в комнату и упала на диван, успев удивиться, почему потолок вдруг покачнулся и поехал куда-то вбок, в сторону окна, откуда доносились весёлые крики ребятишек с детской площадки.
Уездный город Успенск,
1886 год
— Ну, Марфа Афиногеновна, пора. Поехали с Богом, в час добрый да во святой.
С тех пор как умер батюшка, управляющий Коломыйкин величал её только по имени-отчеству и всем дворовым велел не вздумать по старой памяти назвать её барышней или, упаси Бог, Марфенькой. Она теперь всему отцовскому богатству голова, ей почёт и уважение как купчихе первой гильдии. Сам Коломыйкин был назначен батюшкой душеприказчиком, крепко держа в руках бразды правления имуществом движимым и недвижимым. Из всего богатства своей Марфа считала лишь резвую лошадку Зорьку, запряжённую в рессорный экипаж английской работы.
Зорьку тятя купил на большой ярмарке, чтоб угодить дочери к шестнадцатилетию. Каурая тонконогая лошадка была так хороша, что нянька Лукинична не удержалась от восторга:
— Ай да красавица! Такую да в приданое — цены не будет! — Под суровым взглядом Афиногена Порфирьевича нянька осеклась, ровно жжёный блин со сковороды проглотила, потому что в доме Беловодовых о приданом не упоминают, точно так же, как в доме больного не принято говорить о покойниках. Хотя женихов вокруг Беловодовых крутилось можно зерновой лопатой грести (а то как же при таком-то богачестве!), Марфа с малолетства знала, что замужем ей не бывать, потому как сватаются к ней только ради приданого.
— Никому тебя не отдам, убогую. На беловодовскую казну охотников много, но только тебе с таким мужем не жизнь: капитал промотает, тебя в камору замкнёт, а сам с какой-нибудь бабой жировать будет на мои кровные денежки. Запомни, Марфушка: помру — всё тебе оставлю, Коломыйкин приглядит за порядком не хуже цепного пса. Ты его не обижай, он верный мужик, ты за ним как за каменной стеной будешь, — много раз говаривал тятя, тяжёлой рукой оглаживая дочь по голове.
Пальцы у тяти были толстые, тёплые и слабо пахли душистым мылом, что варили на собственной мыловарне. Работницы заворачивали каждый брусочек в вощёную бумагу, перевязывали красной ниткой и клеили тиснёную печать в знак отменного качества.
Кроме мыловарни, купец Беловодов владел стекольным заводиком, который выпускал стаканы и бутылки мутного зеленоватого стекла. Маленькая Марфушка любила играть оплавленными стёклышками, похожими на подтаявший лёд. Наезжая с проверкой на завод, тятя обязательно набирал для неё гостинцев, а однажды привёз стеклянного петуха с красной бородкой и пёстрыми крыльями. Упакованный в деревянную стружку петух загодя отправился в новый загородный дом, туда, куда сейчас ехала и она сама.
— Марфа Афиногеновна, тут всего двадцать вёрст. И не заметим, как долетим, — успокаивающе произнёс Коломыйкин.
Он улыбнулся краешками рта, и его лицо, изрезанное морщинами, слово бы ожило от такой малости. Коломыйкин помог Марфе забраться в экипаж и уселся рядом.
— Вы уж не серчайте на батюшку, он хотел как лучше. Чтобы городским кумушкам повода для сплетен не давать. Сами знаете, каковы бывают злые языки.
Не отвечая, Марфа кивнула: конечно, она знала! Она всё про себя знала и понимала. То, что она не такая, как все остальные дети, осознала годам к пяти, тогда ещё была жива матушка. Та любила привечать всяких странников и даже построила для них странноприимный домик в конце улицы, у реки. Хотя в господский дом странникам ходу не давали, иногда они просачивались во двор, чем гневили хозяина, который считал их побирушками и лентяями.
…В тот день Марфушка возилась на крыльце с куклами.
