Читаем без скачивания Семь песков Хорезма - Валентин Рыбин

— Говори, с чем пришел, — недовольно отозвался Рузмамед. — Зачем лебезишь, как маймун? (Маймун — обезьяна)

Ханам на мгновение сник, словно бы обиделся, но тут же заговорил еще медоточивее:

— Да будет известно моим могучим барсам, что попусту Ханам-ага разговоры не заводит. Хочу сообщить вам, что у одного здешнего бая появился русский солдат, сбежавший от персов. Бай хотел его вывести на базар и продать, но я шепнул ему, чтобы подождал вашего приезда. В прошлый раз, Рузмамед, ты говорил мне, будто бы хивинскому хану нужен пушкарь.

— Да, помню о таком разговоре, — подтвердил Рузмамед и посмотрел на Кара-келя. Тот спросил:

— А далеко сейчас этот солдат?

— Да не далеко, рядом. Если сладим в цене, то я покажу, Я бы мог этого русского привести сюда, да боюсь, персы донесут о нем русскому капитану на Ашур-ада. (На острове Ашур-ада в Астрабадском заливе находился русский морской порт.) Тогда русские власти могут потребовать его назад.

— Ладно, не пугай и не набивай цену. Поехали! — Рузмамед слез с тахты и направился к лошадям. За ним последовали Кара-кель и маклер.

Спустя час они были у бая, кибитки которого стояли на взморье. Сергей Лихарев, грязный к обросший, весь в ссадинах, сидел прикованный к териму, (Терим — решетчатый остов кибитки) на цепи, как злой пес. Увидев, что к нему направляются хозяин и три богато одетых человека, приподнял голову, бросив на гостей недобрый взгляд, но все же встал. Рузмамед рукояткой камчи небрежно дотронулся до разодранного халата Сергея, затем тронул его подбородок.

— Убери кнут, кость бы тебе в горло! — выругался Сергей, гневно сверкнув глазами.— Сволочи, вы продаете меня из рук в руки, но учтите, душу я свою не продал. И не продам!

Сергей высказал все это на татарском языке, что немало удивило сердаров.

— Он мне нравится, — сказал Рузмамед, посмотрев на Кара-келя.

— Да, этот солдат еще не стал рабом, — согласился Кара-кель и спросил: — Ты пушкарь?

— Хоть бы и пушкарь. Ну и что!?

— Нам нужен пушкарь. Если ты будешь подчинять ся нам, с твоей головы не упадет ни один волосок!

— Подчиняться я никому не собираюсь! — заорал Сергей. — И вообще на всех вас плевать хотел, кость бы вам в горло!

— Сколько ты хочешь за русского? — спросил Рузмамед у бая.

— Сто тилля дадите, я буду доволен. — Бай смущенно опустил голову, запросив вдвое больше, чем за обыкновенного раба-перса.

Туркмены переглянулись, но промолчали, подумав, что при русском солдате торговаться было бы грех. Сердары ушли в кибитку, уплатили за раба, потом переодели его в туркменскую одежду, посадили на верблюда и поехали в Кара-су.

Сергей, навидавшийся за эти дни всякого, быстро свыкся с новым своим положением. О сказочной Хиве он слышал еще мальчишкой. И сейчас, раскачиваясь на верблюжьем горбу, думал: «Хуже, чем было, не будет, раз хивинскому хану пушкарь понадобился!»

Ехали без остановок до вечера. В сумерках осадили верблюда, расстелили сачаки и разложили снедь. Возле каждой скатерти сели по шести-восьми джигитов. Сердары ужинали отдельно. Сергея же усадили рядом о собой. Ели из одной чашки: макали в нее куски чурека, обжигая пальцы, поругивались. Сергей основательно освоился в обществе кочевников. Сначала помалкивал, лишь сопел, пережевывая пищу, затем осмелел:

— Ну, нехристи, кость вам в горло! Неужели в Хорезме деревянных ложек нет?! У нас в Расее ложками хлебово едят. Тоже, как и вы, едят из одной чашки, но ложками!

— Теперь ты тоже будешь по-нашему есть-пить, — ровно, без малейшей обиды, сказал Рузмамед. — Ложки не будет, водки не будет, русской бабы тоже не будет. Будешь с пушкой спать. Если веру нашу примешь — хан Аллакули разрешит тебе взять в жены сартянку, С ней ты познаешь верх блаженства... — Рузмамед и Кара-кель засмеялись,

— Обойдусь как-нибудь, — глядя с недоверием на хохочущих сердаров, отозвался Сергей и озорно спросил: — А что в Хиве неужто нет русских девок? Неужто хан всех своих пленников в мусульманскую веру обращает?

— Ай, дорогой топчи, (Топчи — артиллерист, пушкарь) зачем нашему хану пачкать мусульманскую веру! — с пренебрежением пояснил Кара-кель. — Аллакули-хан делает правоверными толь ко тех, которые ему нравятся, В Хиве больше четырех тысяч русских рабов — многие из них просят разрешения молиться Аллаху, да только наш хан-маградит отказывает всем. Русских мы называем свиноедами, потому что рты их запачканы грязной свиньей. Русские рабы живут в сараях вместе с собаками и ишаками. Но тебя Аллакули поселит в своем дворце..,

— Да брось ты издеваться! — отмахнулся обиженно Сергей.

— Ладно, Кара, не пугай пушкаря и райскую жизнь ему не обещай, — рассудил Рузмамед. — Давайте-ка лучше поспим да хорошие сны увидим. Во сне жизнь всегда бывает лучше.

Спали на кошмах, в сторонке чадил костерок. Чуть свет поднялись и отправились в путь. Сначала ехали вдоль моря, затем свернули на восток. Дорога тянулась по такырам. К вечеру караван пересек полувысохшее русло Атрека. Потянулись небольшие озера, заросшие камышом. Ночевали на берегу озерца. Всю ночь отбивались от несметного полчища комаров и слушали неугомонный хор лягушек. Рузмамед любопытства ради расспрашивал у Сергея о том, как он оказался в Персии. Пушкарь отвечал неохотно, но не врал. Обхватив мускулистыми руками колени, он мрачно смотрел на пляшущие языки костра, цедил сквозь зубы:

— Жизнь сучья... А когда себя чувствуешь скверно, то и ведешь подобающе...

— Не горюй, Сергей-ага, — похлопал пушкаря по плечу Рузмамед. — В Хиве ты не пропадешь. Если понравишься Аллакули, он тебя господином сделает. Будешь жить во дворце — Кара-кель правду тебе сказал. С рассветом отправились дальше по Мисрианской равнине. Восходящее солнце, стирая темень ночи с просторов, обнажило потрескавшиеся такыры, небольшие барханы с жесткой растительностью. По мере того как поднималось солнце, цвет пустыни в разных местах ме нялся: казалось, на ней проступали огромные — то синие, то фиолетовые, то бледно-красные — пятна. Сначала это забавляло Сергея, но вскоре пустынный пейзаж на доел ему.

— Ну и земля у вас, кость бы ей в горло! — выругался он в сердцах. — Как же вы на ней живете?! Ни полей, ни огородов, ни садов фруктовых, а главное, и жилья нигде нет. Слушай, Рузмамед, да тут же удавиться можно с тоски! Был бы ты добрым человеком — закрыл глаза да отвернулся, а я бы сбежал от тебя. Тут пока еще недалеко до моря, а по нему рыбацкие шхуны ходят.

Рузмамед внимательно посмотрел на пушкаря, сочувственно улыбнулся и сразу сделался строже, в глазах появился холодный блеск.

— Сергей, нет тебе дороги в твою Расею, там сразу голову с тебя снимут. Однако желание убежать от нас у тебя слишком велико, я помогу больше не думать об этом. Джигиты, привяжите его к хвосту последней верблюдицы!

Пушкаря тотчас повалили, через минуту руки его были стянуты веревкой. Другой конец веревки привязали к хвосту старой верблюдицы и поехали дальше Сергей с вытянутыми руками поплелся сзади. Он стыдил сердара за бесчеловечность, материл его на чем свет стоит, но тот и вида не подавал, что все это слышит. Туркмены вскоре совсем забыли о своем пленнике,

Караван весь день шел по равнине, и Сергей весь день шагал за верблюдицей. Он выбился из сил и все время думал: «Хоть бы не свалиться с ног. Если упаду, то, считай, пропал. Пока эти злодеи вспомнят обо мне, я обдеру о землю лицо и спину». О смерти он думать боялся, только приговаривал: «Не приведи Бог сдохнуть в этих местах».

Вечером караван остановился на ночлег у развалин Мешхед-Мисриана. Огромный, полуразрушенный минарет, одиноко торчавший посреди равнины, напоминал о былом расцвете этих мест, Едва джигиты осадила верблюдов, Сергей тотчас лег на спину и запрокинул за голову руки. Все тело ломило, руки и ноги казались чужими, а во рту держалась сухая горечь, словно разжевал комок верблюжьего помета. Ни Рузмамед, ни Кара-кель не спешили подойти к нему. Ему хотелось пить, но гордость, — та самая гордость, из-за которой он, не стерпев, бросился на лекаря и убил его, — и сейчас не позволяла ему идти на унижение. Путники разожгли небольшой костер, поставили на огонь тунче, (Тунче — сосуд из жести в виде чайника) вскоре запахло жареным мясом — разогрели ковурму. (Ковурма — измельченное жареное мясо) Ели, смеялись от души, вспоминая о чем угодно, но только не о пушкаре. Наконец Рузмамед встал, взял чайник с пиалой и подошел к пленнику.

— На, пей, Сергей-ага, — сказал уважительно и сел рядом.

— Ну и сука же ты, — выругался Сергей. — Души у тебя ни хрена нет.

— Есть душа, — возразил беззлобно Рузмамед. — Если бы я знал, что ты не убежишь...

— Да я поклясться могу! — перебил Сергей сердара.

— Сергей-ага, как я могу поверить твоей клятве — ты же христианин! Давай, принимай нашу веру!

— Ишь, чего захотел, скотина! Может, еще обрезание прикажешь сделать?!