Читаем без скачивания Семь песков Хорезма - Валентин Рыбин

— Сергей-ага, как я могу поверить твоей клятве — ты же христианин! Давай, принимай нашу веру!

— Ишь, чего захотел, скотина! Может, еще обрезание прикажешь сделать?!

— Это мы тебе сами сделаем. — Рузмамед с вожделением засмеялся, словно именно этого ему и не хватало для полноты счастья.

— Запомни ты, ясаул, или как там тебя твой хан кличет, — гневно заговорил Сергей. — Если пойдешь на это, клянусь Христом, что наложу на себя руки. Не довезешь ты меня до Хивы и до своего хана и не получишь за меня ни хрена!

— Ладно, Сергей-ага, пей чай, не думай обо мне плохо, — заговорил серьезно Рузмамед. — Насильно мы твой стручок резать не станем. Пройдет немного времени, ты сам пойдешь к мулле и скажешь: «Святой, сделай из меня мусульманина!» Со временем ты поймешь, что лучше, чем эта, другой земли на свете нет. Это я тебе говорю, а меня зовут Рузмамед, Понял?

— Ну, еще бы, не понять. — Сергей, ухмыляясь, цедил из пиалы горячий чай и думал: «Не выбил бы этот дикарь из рук пиалу — от него всего можно ожидать!»

На следующий день караван достиг высокой обрывистой горы — Большого Балхана. Отсюда начинались пески. Караван медленно развернулся у подножия горы и стал спускаться в низину. Взору открылось огромное, уходящее на север сухое русло — это был древний Узбой: когда-то в нем буйствовала вода, орошая вокруг бескрайние поля и сады зороастрийцев. Но это было так давно, что от тех времен у туркмен осталось лишь предание. Караван шел по руслу всю ночь до восхода солнца, затем, выбравшись на взгорок, оказался среди барханных песков. Отсюда начинался самый тяжелый путь. Верблюды пошли, беспрестанно взбираясь на барханы и скользя с них. Не раз пушкарю, привязанному к верблюдице, приходилось съезжать следом за ней. А когда она прибавляла шаг, он переворачивался через голову и едва успевал вскочить на ноги. Не успей он этого сделать, верблюдица могла бы волочь его по песку до тех пор, пока он не испустил бы дух. Сергей все время помнил, какая беда его подстерегает, и был начеку. Не надеясь выдержать до ночного привала, он стал думать, как бы ему взобраться на горб скотине, Скоро момент такой представился. Когда караван шел ниже большого бархана, Сергей взбежал на склон и, собрав все свои силы, прыгнул на верблюдицу. Он вцепился в чувал, подтянулся, и, взобравшись наверх, лег между двумя вьюками. Здесь, раскачиваясь, словно в люльке, наконец-то почувствовал облегчение. От радости, что все так удачно получилось, он закрыл глаза и вскоре уснул. Так он ехал весь день, и ни один из джигитов не спохватился: куда делся пушкарь. Лишь когда караван подошел к колодцам, Кара-кель вдруг вспомнил о Сергее и, не увидев его в хвосте каравана, заорал во всю силу:

— Эй, дураки безмозглые, вы упустили нашего топчи. Его нигде нет, он сбежал!

Джигиты, словно ошпаренные, бросились в хвост каравана. Их крики разбудили пушкаря, и он, протирая глаза, сполз с верблюдицы. Крики парней мгновенно обратились в громкий смех, и сам Кара-кель заржал, словно жеребец, поняв, что произошло. Упиваясь собственным смехом, он подошел к Сергею, вынул из-под халата нож и перерезал на руках пленника веревки, Рузмамед тоже смилостивился:

— Видит Аллах, Сергей-ата, ты хорошо приживешься в Хиве: даже старая верблюдица не отказалась весь день везти тебя на своем горбу1 Ты хороший человек, Сергей-aгa! Пойдем, поужинаем.

Оставшийся путь Сергей ехал на коне, рядом с сердарами. Теперь он уже не сомневался, что заслужил их доверие и ничего ему больше не грозит. Караван останавливался то у колодцев, среди саксауловых зарослей, то в низине у какого-нибудь озерца, заросшего камышами. Но вот завиднелась возвышенность Каплан-кыр. Перед тем как взойти на «тигровое плато», поднимавшееся над пустыней локтей на полтораста, джигиты наполнили бурдюки водой из озерца, напоили вдоволь коней и верблюдов. Выбравшись на возвышенность, тотчас увидели мчащееся стадо куланов. Рузмамед смекнул: кто-то животных спугнул.

— Наверное, гепарды вышли на охоту, — сказал он, провожая долгим взглядом убегающее стадо. И тут ему сообщили, что впереди больше ста всадников, похоже, люди самого хана. Рузмамед велел остановить караван. Вскоре подъехали десятка два вельмож, разодетых в шелковые халаты, в желтых мягких сапогах. Несомненно, это были люди из свиты Аллакули-хана. А вот и сам Юсуф-мехтер — первый визирь хивинского хана, Увидев туркмен, он скривился недовольно:

— Очень жаль... Вы испортили охоту нашему маградиту.

— Мехтер, мы возвращаемся из Астрабада, — немного робея перед высшим сановником, пояснил Рузмамед,

— Очень хорошо. Но зачем же портить нашему маградиту охоту? Его величество останется недовольным.

— Мехтер-ага, да удесятерится ваша прекрасная жизнь. Передайте нашему маградиту, что мы наконец-то выполнили его просьбу. Мы везем для его величества русского пушкаря. Вот он, — Рузмамед указал на стоявшего рядом Сергея.

— Это интересно. — Лицо визиря расплылось в улыбке. Он подошел к пушкарю, впился цепким изучающим взглядом в черные, дерзкие глаза парня, затем обошел вокруг него, осматривая, словно породистого жеребца. Сказал туркменам:

— После охоты наш маградит будет отдыхать в своей усадьбе Гульбанбаг. Привезите этого человека туда. Желаю счастливого пути.

Визирь и его свита развернули коней и поскакали по плато на север, где едва виднелся ханский шатер и множество всадников.

IV

Ханская усадьба Гульбанбаг находилась в окрестностях Хивы. Это был огромный сад, обнесенный высокой стеной, с красивыми арочными воротами, выходящими к каналу Палван-ата. Пирамидальные тополя тянулись or столицы до самой усадьбы вдоль канала. Под сенью тополей прямо у ворот Гульбанбага покачивались на волнах ханские каюки. Хан и его сановники никогда ими не пользовались. Иногда, в летнее время, в каюках под парусами прогуливался по искусственной реке ханский гарем. Жены и наложницы Аллакули-хана обычно в дни больших праздников плыли до самой Хивы. Тогда ханские каюки сопровождала многочисленная конная охрана, которая продвигалась по обеим сторонам водовода, разгоняя толпившихся зевак.

После охоты Аллакули-хан приехал со свитой в Гульбанбаг и расположился в царстве яблонь и абрикосовых деревьев. Белые одноэтажные дома с айванами, в которых жили ханские жены и наложницы, стояли особняком за фонтаном. Аллея к ним шла сквозь сплошное море благоухающих роз. Здесь в виноградных беседках томились в безделии молодые гурии хана, а старшие жены, обремененные детьми, следили отсюда за своими чадами, которые носились по двору.

Ханский дом находился в некотором отдалении от гарема и был отделен от женской половины двора серебряными воротами. Аллакули-хан каждый год после очередного похода приезжал в свою летнюю резиденцию, чтобы поразвлечься и отдохнуть. Но по натуре беспокойный и деятельный, он и здесь занимался государственными делами. Два месяца охоты на Каплан кыре не только не позволили ему забыть о недавнем походе в Хорасан, но, напротив, возбудили в нем желание поскорее узнать — что делается теперь там. И он с нетерпением ждал гонца с донесением.

А пока что у дворцовых ворот ожидал разрешения на аудиенцию посланник из киргиз-кайсакской степи, человек от грозного султана Кенесары Касымова. При упоминании этого имени трепетали хивинские и русские купцы, приезжавшие в Хорезм и Бухару, но на хивинского хана это имя наводило тоску и досаду. Кенесары вел себя на равных с владыкой Хорезма, в то время как Аллакули-хан считал себя львом вселенной, а Кенесары называл волчонком. Кайсака он принял неохотно и сухо. Посланник, войдя, повалился на колени. Аллакули-хан сидел со скипетром на возвышении, сверху глядя на бархатную шапку с орлиным пером и парчовый халат вошедшего. «Приехал просить помощь... Но какую?»

— Встань и сядь вот здесь, — произнес хан и покосился на своего визиря Юсуф-мехтера, который с несколькими вельможами находились рядом.

— Вот здесь... — Юсуф-мехтер указал кайсаку на крошечную ступеньку левее трона. Гость подполз и уселся сбоку, поджав под себя ноги. Устроившись, боязливо посмотрел на властный профиль маградита.

— Хорошо ли доехали? — спросил хан.

— Да, повелитель. Обласканные вашей милостью, вас всюду встречали с радостью и щедростью.

— Здоров ли твой сердар? — Аллакули-хан, чтобы принизить, назвал Кенесары сердаром.

— Милостью Аллаха, наш великий Кене...

— Велик лишь один Аллах! — недовольно перебил Аллакули-хан. — А твой сердар — всего лишь букашка в этом мире. Говори, с чем приехал!

Посланник съежился, побледнел, заговорил робко:

— Повелитель, русские строят новую крепость на Мангышлаке. От Тюб-Карагана до Хивы всего десять дней езды.

— Но почему это беспокоит твоего Кенесары? — усмехнулся Аллакули-хан. — Разве он правитель джуза? Малый джуз подчиняется белому царю, поэтому вожди Малого джуза и разрешили русским строить на их земле новую крепость.