от двери и тяжело опустился на диван у стены. Значит, министр безопасности уже знает о нашем провале и потерях.
Я медленно моргнул, глядя на своего заместителя — он выглядел пожеванным, будто из мясорубки. Ярко-рыжие волосы посерели от пыли, одежда порвана и вся в крови и пятнах грязи. Я не лучше. Только моя еще пропахла жесткой случкой и этой девушкой. И я добивал себя, не в силах подняться и содрать вчерашний день с кожи вместе с одеждой.
Мы год вели это дело. Я лично его контролировал. Потому что торговля детьми — а именно девочками, которые не могли оборачиваться — ставила шерсть на загривке своими подробностями. Отправной точкой стало обнаружение лагеря на окраине, в котором содержали краденых детей. Тогда девочек спасли, распределили по детским домам, а часть вернули родителям. Но нити вели слишком глубоко. А скорее — высоко. Кто-то проворачивал этот бизнес десятилетиями. Схемы безопасности преступников выработаны годами — пробить их было нереально сложно. Но нам удалось ввинтиться в сердце одной из группировок. И сегодня на очередной их встрече должны были повязать всех. Но что-то пошло не так…
— Журналистка не виновата, — тихо выдавил Майк. — Наших раскрыли еще до того, как я нашел ее на крыше. Да и вела она себя тихо и профессионально. Ни запаха, ни звука. Засек только по официальному маячку.
Я уже это знал.
— Кто-то сливает нас, — глянул на него многозначительно. — Подпустили ровно настолько, чтобы я мог надеяться на удачное разрешение дела. И наказали.
Майк сжал челюсти:
— Много работы предстоит, — сощурился зло.
— Езжай домой, — выдавил я глухо. — Через медпункт.
Заместитель кивнул:
— Ну и ночка… — тяжело поднялся, шумно вздыхая, и глянул на меня: — Как так с тобой вышло?..
— Не знаю, — отвел взгляд.
Уже неважно. Теперь бы разгрести по-тихому. Лишь бы сучка не взбрыкнула.
— Тебе точно не нужна помощь?
— Нет, — отрезал я.
Все смешалось в такой винегрет, что хотелось блевать. Эта подстава с захватом, засада, долбанная журналистка… и потеря контроля. Голова отозвалась тупой болью, а член заныл от очередного прилива крови.
Я грубо выругался, откидываясь на спинку кресла.
Когда в коридоре установилась стойкая тишина, я поднялся и поплелся к лифтам. Здание прокуратуры безмолвствовало. По-хорошему, надо было тоже ехать домой и ложиться спать. Но зверь внутри бесился и требовал вернуть ему ту, которую признал своей. Сейчас у него была одна цель — вымотать и подчинить меня, чтобы ослабил контроль и взял свое.
— Хрен тебе, — прошипел я себе сквозь зубы.
Успею наиграться. Сегодня заберу ее и оторвусь… Даже неделю отпуска, пожалуй, возьму, чтобы выбить дурь из…
Лифт открылся, но я не шевельнулся, пережидая прилив отвращения к самому себе. Дышать стало трудно, снова замутило и едва не вывернуло. Ее крик все еще стоял в ушах, а в теле болезненными обрывками пульсировало безразличие к ее агонии. Я настолько одурел от желания, что набросился на нее голодным зверем, вымещая злость и боль от потери своих… и безжалостно присваивая…
Кое-как выпрямившись, я втащился в лифт и нажал кнопку самого верхнего этажа, где был спортзал. Рассвет я встретил, жестко мочаля грушу так, что та даже не успевала качнуться ко мне, чтобы ответить взаимностью. Когда луч солнца не пойми как обошел все препятствия на своем пути и ударил в глаза, я очнулся и опустил руки. А следом — осел на колени, тяжело дыша.
«Так тебе, зверюга… — оскалился довольно. — Что теперь скажешь? К самке или домой?».
Только не то и не другое не довелось исполнить — я уснул в раздевалке, практически выпав туда из душевой. Последнее, что помнил — титаническое усилие, которым донес себя до лавочки…
Глава 3
Теплая весна в Клоувенсе была моим любимым временем года. Особенно когда в районе, где я купила квартирку, в квартале старых тесных дворов и густых заросших парков, вкусно пахнет лесом и кострами. Все казалось прежним. Поломанная лавочка у подъезда, пара нахохленных хромых голубей, ожидавших, когда бабки выползут поутру с семечками и разделят их насест, противный писк замка в ответ на приветствие электронного ключа…
Я была уверена, что, когда за мной закроется дверь моей квартиры, я заползу под одеяло и не вылезу до следующего утра… Что-то пугающее и темное творилось в душе. Я хотела мстить Харту за каждый вздох, что он сделал в моем присутствии.
И не одну меня не устраивало, что мужчине можно все. Судмедэксперты через одного страдали мужской солидарностью, и ничего им за это не было, только после этого организаций, борющихся за права женщин, становилось все больше. Еще пятьдесят лет назад за их деятельность сажали, но сегодня правительство наконец начало содействовать. Да и то потому, что в министерстве появились женщины с поломанными жизнями и судьбами. Их права уравнялись с мужскими, но по факту — далеко не всегда это работало. Но хотя бы надежда появилась у таких, как я.
Клоувенс — обособленная цивилизация оборотней-кошачьих. А все потому, что наши мужчины — беспросветные нарциссы, решившие, что лучше других. Да, цивилизация Клоувенса ничем не уступает Смиртону, но, в отличие от человеческой, сюда и мышь не проскользнет. Чтобы добиться выезда на свободные территории, нужно разбиться в лепешку. Мне. Мужчинам проще…
Я мечтала уехать, когда допустят до «уровня два».
Меня рвало на части несогласием и гневом. По-детски хотелось дать сдачи. Да и по-взрослому тоже. Какие бы нормы ни были приняты в нашем мире, это не значило, что на мои чувства можно наплевать. Ни жалости, ни заботы — просто присвоил и приказал собрать вещи.
— Да пошел ты, Харт! — процедила я с ненавистью, стоя в тишине кухни.
Я подниму такую волну резонанса, что ему мало не покажется!
И боль как-то поутихла — я перестала слушать звон осколков в душе, сосредоточившись на деятельности. У меня было, на что давить.
Отсутствие состояния привязки налицо хотя бы потому, что я не собираю вещи и не пью шампанское за удачный расклад.
При этой мысли я закатила глаза и повернулась к кофеварке.
Прокурор Ронан Харт — партия-мечта для породистой девочки. Многие на моем месте были бы счастливы. Бракованная — и вдруг стала избранницей чистокровного самца. Редкая удача! «Чистокровки» смотрели бы мне в спину, подыхая от зависти, высшее общество встало бы на уши, а Харт
