что этот человек хочет поскорее от меня отделаться. Может быть, у него есть дела поважнее, хотя что может быть важнее чуть было не случившегося убийства, я не знаю.
— Опишите, что произошло в ночь происшествия. По минутам, насколько возможно.
Это самое сложное. Я делаю глубокий вдох и начинаю рассказ.
— Иван пришёл без предупреждения. Я не открывала — у него были ключи, замок сменить я не успела.
— А заявку подали?
— На что? — недоуменно хлопаю глазами.
— На замену замка, — мне кажется, моя тупость его раздражает. Он ни черта не божий одуванчик, но в моем случае это скорее хорошо, чем плохо. Другому бы духу не хватило пойти против Ивана. А этот ничего. Уперся.
— Да. Я обратилась к слесарю.
— Хорошо. Потом дадите его контакты. Продолжайте. Он пришел и…
— Да ничего особенного. Я сказала, что ухожу. Что больше так не могу… Меня достали его паранойя и оскорбления. Сначала Иван говорил спокойно. Потом начал повышать голос. Я попросила его покинуть мой дом.
— А он?
— Он ушел, а через пять минут вернулся, но уже с топором.
— А вы?
— Я ничего не успела сделать. Только заслониться, когда он ударил в первый раз. — Во рту сохнет, меня начинает трясти. Это было по-настоящему ужасно. Никому не пожелаю пройти через такое. — Потом он схватил меня за волосы и потянул в спальню.
— Он вас изнасиловал?
Я отвожу взгляд. Потому что это действительно случилось. Просто я столько раз закрывала глаза на секс с мужчиной, которого не хотела, столько раз ломала себя, что как раз это казалось скорее привычным, чего не скажешь об остальном.
— Эксперт в курсе? Этот факт зафиксирован?
Я сглатываю и киваю, так и не сумев поднять на него глаза. Алексей что-то тихонько бормочет себе под нос. Сквозь поднявшийся в ушах шум мне не удается расслышать, что конкретно он сказал… Скорее всего, просто выругался.
— Что было дальше?
— В процессе я нащупала на тумбочке вазу. Ударила Ивана по голове, а пока он приходил в себя, вызвала полицию. Дальше все было как в тумане, помню только, как вы вошли.
— У произошедшего есть свидетели?
— До того, как он опять затащил меня в квартиру, я бегала по площадке, стучалась в квартиры — никто не открыл. Но… — я поджимаю дрожащие губы, — конечно, соседи не могли не слышать, как я звала на помощь.
— Какие чудесные люди, — зло фыркает опер. — Видеонаблюдение?
— В подъезде, — отчаянно киваю я. — В квартире нет. Но я сохранила его голосовые сообщения. И скрины переписок с угрозами. Могу переслать.
— Да, конечно, — он листает планшет, записывает еще что-то. — А раньше он вам угрожал?
— На словах. Ревновал. Проверял телефон. Мог нагрубить, кинуть в меня чем-то или толкнуть. Но за топор взялся впервые.
— Понимаю.
Алексей выключает диктофон.
— Это, — взмахивает планшетом, — приобщат к делу. Дальше всё пойдёт через следователя, тебя вызовут официально. Возможно, будет очная ставка. Не сдрейфишь?
Я все же решаюсь на него посмотреть. Глаза у опера усталые, но не безразличные. Зря я решила, что он бесчувственный. Это совершенно не так. Просто он изможден.
— Вы сегодня вообще не спали? — срывается с губ. Темные красивые брови Алексея взмывают вверх. Он явно огорошен моим вопросом. И тут я его понимаю — сама не знаю, что на меня нашло.
— А ты? Удалось подремать хоть немного?
— В меня влили столько лекарств, что уснула как миленькая, — шепчу я.
— На, перечитай. Если все правильно, внизу напиши «с моих слов записано верно и мною прочитано». Поставь дату и подпись.
Опер наклоняется, чтобы передать мне планшет, и меня вновь окутывает его ароматом. У меня он теперь, наверное, будет всегда ассоциироваться с безопасностью и покоем. Я даже на секунду задерживаю дыхание. Машинально подаюсь вперед, и мы неловко замираем, едва не соприкоснувшись щеками.
Замечаю тонкие лучики морщинок в уголках его глаз — чуть более светлых на фоне загоревшей кожи. Щетину…
Испытывая жуткую неловкость, смущенно утыкаюсь в планшет. Алексей Романович Багиров. Майор. Ого. Это, наверное, круто.
Почерк у него удивительно четкий. Буквы скорее печатные, чем прописные — такая особенность. Читается текст легко. Я расписываюсь, стараясь не дрожать. Но подпись выходит кривая. Ну и ладно. Главное, что она засвидетельствовала. Теперь это не мой монолог, записанный от нечего делать, а документ, материал дела… Господи, дай мне сил через это пройти!
Багиров забирает планшет и встает. Заметно, что его беспокоит спина. Он шевелит плечами, наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, чтобы снять напряжение с мышц.
— Всё, Сабина. Ты молодец. Самое важное дело сделано.
Я не отвечаю сразу. Просто смотрю на него. А в голове крутится — как? И все? Мы больше никогда не увидимся? Нет, я, конечно, буду только рада забыть события той ночи, но… Он меня спас. Он мне помог. А я его даже не смогу отблагодарить?
— У вас есть визитка или что-то вроде того? — выпаливаю я.
— Зачем?
Хороший вопрос. И правда…
— Вдруг я вспомню что-то важное! Да мало ли…
Багиров (как удивительно ему идет эта фамилия!) растерянно ощупывает карманы куртки. Достает кусочек потрепанного картона и оставляет на тумбочке, перед тем как попрощаться.
Я остаюсь в палате одна. Дыхание сбито, сердце колотится. Внутри пусто. Как будто мне кто-то выжег нутро дотла, и осталась одна оболочка. Когда-то там поселится надежда и, может быть, злость. А сейчас — ни-че-го. Пусто.
Через пару минут дверь снова приоткрывается. Мне приносят завтрак. Здесь овсянка, чай и целая горсть таблеток. Овсянку я не люблю, но чтобы поскорее восстановить силы, послушно съедаю всю порцию.
А ближе к обеду звонит мама. Затаив дыхание, я поднимаю трубку. Голос у неё тревожный, но собранный. Она требует сказать, куда меня увезли, а уже через полтора часа приезжает ко мне в больницу. Этого времени совершенно недостаточно, чтобы настроиться на предстоящий разговор. Недостаточно, чтобы придумать хоть какие-то внятные объяснения. С другой стороны, все ведь и так понятно.
Вместе с мамой приезжает и Лиза. Она бросается ко мне, мы обнимаемся. Я охаю, потому что ее порывистые движения причиняют мне боль. Сестренка извиняется, резко отшатнувшись в сторону. Я качаю головой, мол, ничего страшного, и провожу пальцами по ее румяным щекам. Приглаживаю отросшие волосы, чувствуя, как уголки глаз печет от подступающих слез.
Нет… Я, черт его дери, ни о чем не жалею! Если только о том, что не ушла от Ивана раньше…
— Мы видели твой эфир.
— И ты?! — распахиваю глаза, тревожно вглядываясь в Лизкины глазенки. На
