стало, когда она грустным взглядом этим на меня посмотрела, пойми. Ну невыносимо просто. Как будто в душе поковырялись пальцем грязным.
– Палец-то – твой.
– Этого не отнять, – вздохнул Лев Егорович. – Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!
Надвигалось утро. Они болтали всю ночь и уже успели протрезветь.
– Еще за одной? – предложила Смерть.
– Будет. Спать надо.
Встали со стульев. Пошли по комнатам. Смерть – в кладовую, Лев Егорович – в зал.
– Лева, ты умеешь прощать. И гордость свою затыкать.
– Она так смотрела… – повторил он.
– Может, у твоей дочери уже тридцать лет взгляд такой. Но ты же ей в глаза не смотришь?
– Я справлюсь, – пообещал Лев Егорович. – Нужно еще время.
Они ушли, а за их спинами утопала в первых солнечных лучах хрущевская узенькая кухонька.
Они сидели за столом втроем в зале.
У дальней стены стоял старый диван. Над ним висел настенный ковер – казалось, он посерел от времени. Посреди комнаты дед раскрыл длинный семейный стол. Телевизор в углу у окна рассказывал о прошедшем днем параде. По экрану то и дело проходили всполохи помех. Голос диктора потрескивал в эти моменты.
Даня уставился в свою тарелку и старался не поднимать глаз. Мама сидела, полуобернувшись к телевизору. Попивала красное сухое и вслушивалась. Дед уплетал ужин. Макароны по-флотски – его фирменное, еще с армейских времен, блюдо.
Молчали.
Даня хотел, чтобы никто не заговорил. Доедят спокойно, дослушают до прогноза погоды, парой фраз перекинутся и разойдутся. Идеально же! И ругаться ни с кем не придется, и отношения выяснять, и вот это вот все.
Дед налил водки, быстро выпил и подошел к маме.
Даня чувствовал, как заколотилось у него сердце.
Дед взял с угла стола пульт. Выключил телевизор. Приобнял маму за плечи и развернул к себе. Даня приложил ладонь к груди. Сердце пыталось пробить брешь в решетке ребер – казалось, что ему это удается.
Дед сел на колени. Теперь он и сидящая на стуле мама смотрели друг другу прямо в глаза. Даня видел, как дрожит вслед за подбородком седая дедова борода. Видел, что у мамы уже потекла слеза. Скатилась по щеке и каплей росы набухла на губах.
Тишину нарушало только тиканье настенных часов. Машины за окном замолкли. Пахло мясом и водкой. Даня почувствовал, как тяжелеет голова – от алкоголя, от волнения и от немой сцены, разыгравшейся перед ним.
Они все еще молчали. Отец на коленях перед дочерью. Это не выглядело так, будто они играют в гляделки. Или пытаются пересмотреть друг друга. Нет, Дане казалось, что это не соперничество, но диалог. Сейчас их взгляды говорят больше, чем любые слова. Кажется, они понимали друг друга.
Наконец они одновременно выдохнули. Как будто все это время удерживали дыхание. Мама принялась утирать слезы, дед положил седую голову маме на колени.
– Как же долго, пап, – сказала она.
– Невозможно долго, – подтвердил дед. – Непростительно долго.
Мама погладила его плечо.
– Я много раз хотела… – начала она, но дед быстро прервал ее.
– Нет. Нет, не надо, доча. Ты не знаешь, сколько раз я хотел. Миллион в день иной раз. Как же и впрямь долго. Жизнь. Чертова жизнь.
Дед встал. Поднял маму со стула. Крепко обнял.
Даня переживал, что она хрустнет и разломается напополам от медвежьих дедовых объятий.
– Теперь ты. – Он кивнул Дане, высвободив маму из объятий.
– Что… Что… я?
– Иди и извинись перед матерью, кретин.
Даня отвернулся. Сложил руки на груди. Уперся взглядом в настенный ковер. Сделал вид, что внимательно изучает узор.
– Тебе сколько лет? – Он слышал за спиной голос деда. – Ведешь себя, как будто все еще двадцать.
– Папенька избаловали, – прозвенела мама с наигранным помещичьим акцентом. – Научили не действовать, но тратить.
– А ты не подтрунивай. Сама возьми, – предложил дед. – Инициативу.
– Еще чего!
Дед кашлянул в кулак. Титанический кашель его звоном вибрировал в графине с ледяной водкой.
– Мара!
В комнату зашла Смерть. На ней был тот же грязный черный балахон. Теперь капюшон был накинут на голову, а спина слегка сгорблена. Эффект получался впечатляющим.
Даня зажмурился. Он знал, что сейчас – начнется.
– Отец!
– Знакомься, Александра, это Смерть. Смерть, это Александра.
– Отец! Кто это?
– Я же вас представил.
– Мне говорили, что ты сюда попрошаек и нищих таскаешь…
– Это тебе кто говорил?
– Сосед твой, Алексей.
Колькин дед был, оказывается, шпионом.
Даня и не подозревал, что мама может интересоваться жизнью деда. Хотя… О чем он вообще мог подозревать? Сейчас ему было одновременно горько, стыдно и больно. Он не понимал, какому чувству отдаться. И не открывал глаз. Ребенок в тридцать? Не стыдно, не должно быть за такое стыдно. Стыдно, когда пытаешься из себя строить то, чем не являешься, так психолог говорил.
– Старый кобель, – прокомментировал дед. – Ишь чего! И мне не признавался!
– Я ему платила. Чтобы быть в курсе.
– За тридцать серебряников! – рассмеялся дед. – Знаешь, это даже мило.
Смерть топнула ногой, прерывая затянувшийся диалог.
– Помолчите! Сейчас буду суд вершить страшный! Мне через час к мужу ехать. Могу не успеть, если болтать будете.
– Женщина, помойтесь, – предложила мама.
Голос Смерти заискрился заточенными клинками.
– Покайтесь и обратитесь от всех преступлений ваших, чтобы нечестие не было вам преткновением!
Даня почувствовал, как дед поднимает его со стула и ставит перед матерью.
Они стояли друг напротив друга, а слева заложила костлявые руки за спину Мара.
Поединок: татами, два бойца и судья.
Татами – зал в двухкомнатной хрущевке. Два бойца – мать и сын. Судья – Смерть.
Романтично.
Лев Егорович обрывками многое помнил: и покупку загородного дома на самой окраине области, и рыбалку с мужиками, и драку у подъезда, после которой месяц с лангеткой ходил, и пожар в церкви, что на отшибе деревни стояла, и рождение внука – первые шаги даже застал. Но воспоминания эти со временем утратили четкость, высушились как будто, потеряли запахи и цвета, лишились вкусов и ощущений. Память подсовывала ему слепки, неудачные копии, лишенные деталей болванки.
Правда, один день ему теперь помнился особенно четко, хотя – удивительно! – ничего такого особенного в нем вроде бы и не было. Даже Данька наверняка его совсем забыл.
– Как сейчас все помню, – рассказывал Лев Егорович Смерти пять лет назад. – Сидим с Даниилом на берегу…
– Че ты его Даниилом кличешь? – Смерть еле ворочала языком.
– Привык так, отстань. – Лев Егорович тоже был изрядно пьян, но алкоголь никогда не
