этот предмет в девятом классе, но почему-то в том штате уроки по здоровью засчитывались как физкультура, так он и был записан в моем табеле. Придется проходить все заново, а это ничуть не лучше, чем в третий раз читать «Алую букву». К моему удивлению, Рэйчел оказалась и на этом уроке. Правда, на девятый класс не было похоже. Там ведь уже прошли почти все про важность физических упражнений. На очереди было половое воспитание. Раздавались шутки про то, что вести будет робот, а к концу урока я поняла, что это не шутки. У них действительно был робот, который вел половое воспитание.
Последний урок — мировая художественная культура. Я уже не удивилась, когда увидела Рейчел.
Учитель раздал нам бумагу и уголь и велел рисовать что хотим. Я хотела нарисовать плодоядную летучую мышь с острой мордочкой, сложившую крылья и висящую на дереве. Срисовывать было неоткуда, и мышь получилась похожей на банан с кошачьей головой на конце. Я поморщилась и посмотрела, что рисует Рейчел.
Она рисовала меня. Как я морщусь над листом бумаги.
— Эй, — сказала я.
Она подняла глаза. Она уже не улыбалась и чуть приподняла брови.
— Что?
Я не знала, что сказать. Меня почему-то напряг этот рисунок. У моей мамы было очень строгое правило — никаких фотографий, никогда. У меня была цифровая камера, которую я еле упросила ее купить, пообещав никогда ни за что не делать селфи. Если кто-то снимал меня, я должна была уходить, прикрывать лицо или отворачиваться, потому что мой дико страшный отец мог найти нас по фотографии онлайн.
Это был всего лишь рисунок, но ужасно похожий.
— Очень хорошо получилось, — сказала я наконец.
Медленно к ней вернулась улыбка, и вот она уже ухмылялась во все лицо.
— Спасибо, — ответила она. — Хочешь?
— А мы разве не должны их сдать?
— Да, может быть. Я нарисую и сдам что-нибудь еще.
Я положила лист в папку с табелями. Она начала новый рисунок. Я отложила уголь и смотрела, как она работает.
— Что ты рисуешь? — спросила она, не поднимая головы.
— Я пыталась нарисовать летучую мышь, но она не вышла.
Я наблюдала, как линии на листе собираются и превращаются в учителя — грубые штрихи становятся лицом, фигурой, осанкой.
— Потрясающе, — сказала я.
— Ты новенькая, да?
— Да. Меня зовут Стеф.
— Я Рейчел. Ты лучше что-нибудь дорисуй, чтобы сдать. Он не ставит плохих отметок, если хоть что-нибудь нарисуешь.
— Мне нужна фотография, чтобы срисовать с нее, — ответила я.
Она пустила телефон по столу. Я поглядывала на учителя, потому что видела, как в этой школе орут на детей, которые достают телефон, но ему, похоже, было все равно. Я отыскала картинку с плодоядной мышью. Вторая попытка оказалась немногим лучше, но в целом хотя бы было похоже. Мне нравилась моя камера, нравилось, что она схватывала каждую деталь. Глядя на картинку Рейчел и на детали, которые она добавила, — сутулые плечи учителя, его манера класть одну руку в карман, — я задумалась, что лучше получается на рисунке.
Собираясь, я вытащила рисунок Рейчел со мной. Уставилась на лист: лоб сморщен, плечи подняты. Всего несколькими легкими штрихами угля Рейчел передала напряжение и беспокойство. Это было пугающее чувство — смотреть на себя глазами Рейчел, а еще пугало, сколько она про меня поняла. Из-за этой картинки у меня даже вспотели ладони.
Я захотела, чтобы она нарисовала меня еще. Может быть, потом, когда я буду не такая измотанная.
Я аккуратно вложила рисунок в тетрадь. Тут он будет в сохранности.
* * *
Когда я вернулась, мама не работала. Она завернулась в плед в гостиной и смотрела в окно.
— Привет, мам, — сказала я.
Она подняла на меня глаза не улыбаясь.
— Как прошел день?
— Школа тут ужасная.
На самом деле я хотела, чтобы она снова снялась с места, чтобы мы переехали до того, как мне тут что-нибудь понравится. Потому что в другом городе наверняка будет школа лучше, или хотя бы испанский, или матан с живым учителем. Но мама ничего не ответила, только снова повернулась к окну. Я зажгла плиту и поставила кастрюлю воды.
— Я сделаю себе какао, хорошо? Хочешь?
Она помотала головой.
Ненавижу, когда она такая. Во-первых, очень тяжело, когда что-то явно не так, а она не говорит что. Может быть, все та же старая история, а именно мой отец. Но она никогда не говорит. Несколько раз я так раздражалась, что орала на нее, но она не орала в ответ, только еще глубже уходила в себя, а это даже хуже, чем раздражение.
По крайней мере, судя по еде в холодильнике, она ходила в магазин после того, как отвезла меня в школу. К 5:30 она так и не шелохнулась. Я достала яйца, пакет тертого чеддера и зеленый сладкий перец и сделала нам омлет. Я предпочитаю омлет с тушеным луком, но резать лук ненавижу. Обойдусь.
Она немного встрепенулась, когда я поставила еду на стол. Подошла, чтобы поесть.
— Как работа? — спросила я. Это была довольно безопасная тема.
— От Ксочи пока ни слова, — ответила она и замолкла.
Раз она все равно была в плохом настроении, я не нашла причин не спросить:
— Я думала о том, что ты сказала официантке про звоночек. Отец правда хотел стать мировым диктатором?
Она подняла глаза, дожевала, проглотила.
— Да.
— Правда? Серьезно?
— Он хотел власти. Надо всем, начиная с нас. Сначала я думала, что это шутка. Он мог сказать что-нибудь вроде «Ты же знаешь, я был бы гораздо лучше всех, кто сейчас у власти» или «Знаешь, я спасу мир, но сначала он должен стать моим» и смеялся. Я думала, он шутит, но оказалось, все было всерьез.
— Как ты поняла, что это не шутка?
Наступила долгая пауза: мама жевала, потом отпила глоток воды, съела еще кусочек омлета, а я все ждала, когда она ответит. Я не сразу поняла, что она не собирается отвечать. Когда мы доели, я вымыла посуду, а она еще некоторое время сидела, уставившись в стену.
Когда я была младше, мама рассказывала мне кучу историй, почему мы столько переезжаем. Сначала она притворялась, будто это весело. Какое-то время утверждала, что начать все заново — хороший выход, если у тебя проблемы, и мы переезжали каждый раз, когда я во что-нибудь влипала. Когда ты маленькая, бывает трудно разобраться, насколько что-то ненормально.
В какой-то момент в средней школе я осознала, что тут что-то совсем не правильно. Летом перед старшей школой мама провела со мной беседу и
