Макдорманд, чем на Фрэнсис Фармер. Напротив, в облике Тристана сочетались отцовский рост, отцовские черты лица и изящество и грация Эвелин. Короче говоря, брат и сестра были как Кегни и Лейси [4].
Друзья, знакомые и коллеги по работе довольно быстро понимали, что с матерью у Полин «все сложно». Если, конечно, вообще узнавали, что у нее есть мать, потому что Полин старалась по возможности не упоминать о ней. Так было проще. Стоило только заговорить про Эвелин, как она тут же словно появлялась рядом во плоти, и изгнать ее призрак было не так-то просто. Да, в один прекрасный день Полин просто сбежала от настоящей Эвелин куда подальше, однако она до сих пор не могла избавиться от жгучего чувства унижения. Оно было с ней повсюду, словно вторая кожа. Слишком крепко засела в ее голове мысль о том, что она всегда была и будет разочарованием для своей матери.
В детстве Полин пыталась привлечь к себе ее внимание – как умела, бунтуя и не слушаясь, – пока не осознала, что Эвелин не понимает и не желает понимать, что происходит в душе у дочери. В конце концов бунтарство Полин достигло критической точки, и она, к своей радости, обнаружила, что мать начала ее стыдиться. После этого они пришли к молчаливому соглашению не обременять друг друга своим присутствием без крайней необходимости. С тех пор их общение ограничивалось обменом открытками на день рождения или на Рождество.
Полин подозревала – и совершенно справедливо, – что это соглашение оказалось Эвелин только на руку. Сама же она была страшно измучена, и ей проще было держать дистанцию, чем признать, что Эвелин она неинтересна, если не сказать – безразлична.
– Вряд ли она захочет меня видеть, Тристан. Я думаю, ей будет веселее в компании ее замечательных друзей, которые так сильно ее любят.
– Бога ради, Полин, она же все-таки твоя мама! – Тристан никогда не мог понять, почему мать и сестра никак не найдут общий язык, и ужасно от этого злился. – Это же твой шанс! Если ты сейчас приедешь за ней поухаживать, вы наконец-то сможете сблизиться!
Полин едва не расхохоталась:
– Я так не думаю.
– Ну, послушай, Полин… Ей уже семьдесят шесть. Она не вечна. И она будет очень рада хотя бы получить от тебя весточку. Поверь мне, я знаю.
– Скажи уж сразу: это ты будешь очень рад, если я пришлю ей весточку.
Ответа не последовало, и Полин поняла, что братец сейчас закатывает глаза и сдерживается, чтобы не выругаться. Подумав, Полин вынуждена была признать, что ей уже не пятнадцать лет и что со сложившейся ситуацией в любом случае придется что-то делать. К тому же ей не хотелось ссориться с единственным братом. Тристан ведь ни в чем не виноват.
– Хорошо, я подумаю, – сказала она. – Ее ведь пока не выписали из больницы?
– Нет… Хирург сказал, что она должна побыть там еще недельку или около того.
Полин услышала в его голосе облегчение и поняла, что он очень устал. А ведь ей следовало бы помнить, что у него тоже есть свои заботы. Его карьера так и не желала идти в гору, и, возможно, он уже начал подозревать, что вовсе не является тем золотым мальчиком, каким его видела Эвелин.
– Дай мне несколько дней на размышление, – попросила Полин.
Она положила телефон на стол и только тогда заметила, что стерла пальцы на другой руке до крови.
Глава 3
– Что ж, – без лишних слов объявила Труф, они созвонились на другой день после разговора с Тристаном, – на следующей неделе я совершенно свободна. Я уже заказала нам на выходные номер в шикарном отеле в Оксфордшире, и мы поедем туда вместе. Нам нужно наверстать упущенное. Ну, и заодно можешь считать, что это мой запоздалый подарок тебе на день рождения.
– Я уже получила от тебя подарок на день рождения, Тру, – сказала Полин, глядя на чудесную цветочную композицию, которую ей прислала дочь.
Эта композиция занимала почти всю комнату. Квартирка у Полин была, прямо скажем, крошечная, зато все-таки ее собственная. И к тому же в модной части района. Полин обожала смотреть из своего окна на крыши домов в лучах утреннего или вечернего солнца и размышлять о жизни. А еще это зрелище почему-то наводило ее на мысли о Мэри Поппинс.
– Значит, будет еще один. Ты заслужила, – сказала Труф, и Полин уловила в ее голосе усмешку. – Возьмешь выходной на пятницу и на понедельник, и все.
Да что же это такое! Сначала брат, а теперь и дочь решили, что она может так просто взять и попросить отгул!
– Я не могу просто взять и уйти, когда мне вздумается. Сначала надо договориться с Шейлой, – объяснила Полин и нахмурилась, вспомнив, что накануне уже оформляла в женском приюте, где работала, отпуск по семейным обстоятельствам.
Тристан написал ей, что Эвелин выпишут на следующей неделе. Полин все никак не могла прийти в себя – видимо, это был признак того, что она находится на стадии отрицания. Подумать только! После тридцати лет разлуки с матерью она вынуждена снова вернуться к ней в Дублин.
– Придется уладить этот вопрос на работе, – вздохнула Полин и поспешно добавила: – Но это просто замечательная идея. Спасибо, Тру.
Шейла, начальница Полин, настояла, чтобы та взяла отпуск на подольше:
– Конечно, поезжай, Полин! Ты ведь никогда не брала отпусков. И тебе будет в радость провести время с Тру. Тем более учитывая все обстоятельства…
Шейла прекрасно знала, как Полин тяготит мысль о предстоящей поездке в Дублин.
И вот теперь Полин сидела в мягком халате на краю бассейна с подогревом, любовалась недавно накрашенными ногтями на руках и ногах и наблюдала, как ее дочь без особых усилий рассекает туда-сюда по воде.
Потом они пили чай – изысканный и очень вкусный. К чаю им подали самые маленькие и самые нежные сэндвичи, которые Полин когда-либо видела, и булочки-сконы со сливками и джемом, которые так и таяли во рту. А после этого они вернулись в свой номер, чтобы немного отдохнуть перед ужином.
– У меня просто глаза слипаются, – пожаловалась Полин и улыбнулась дочери.
Та, облокотившись на подушки, лежала на соседней кровати и смотрела в свой ноутбук.
– Ну и не мучайся. Ты же на отдыхе, помнишь?
– Кто бы говорил, – нахмурилась Полин. – Мы же договаривались: никакой работы. Помнишь?
– Так я и не работаю. Просто проверяю почту.
Полин, с одной стороны, ужасно гордилась своей дочерью, а с
