с Иваном остаться, чтобы видеть его. Запал он ей в душу, полюбило его сердечко девичье — высокий, златокудрый, глаза веселые. А еще он умел на гармошке играть. В дороге он веселил своих сельчан, подбадривал их песнями своими. Алаяна смотрела на его смеющееся лицо и влюблялась с каждым мгновением все больше. А когда он сказал, что женится на ней, поняла, что никогда не оставит его. И пусть матушка Пелагея встретила ее со злобой, она останется и будет рядом с любимым.
* * *
Несмотря на то, что после ранения Алаяна все еще была слаба, Пелагея не давала ей спуску, каждое утро отправляла на работу — огород прополоть и полить, обед приготовить, дом убрать, коз на луг вывести, в лес за ягодой и грибами сходить. Алаяна была приучена к домашнему хозяйству, все это было ей не в тягость. А еще она для любимого Ивана старалась, чтобы он вкусно ел и частые рубахи надевал. Оставаясь дома одна, она брала рубашку Ивана, прижимала ее к своей груди и улыбалась, словно он сам обнимает ее.
Сама Пелагея уходила к кумушкам своим, возвращалась домой с новыми силами, чтобы вымещать свою злость на Алаяне. Девушка терпела, не ругалась с женщиной, ведь рядом с ней Иван, который смотрел на нее и дарил ей свои улыбки.
Матвей с Иваном хозяйством занимались, все чаще уходили из дома то на лесную делянку, то на дальний земельный надел уезжали, дома появлялись редко и то только чтобы переночевать, а утром опять отправлялись куда-то.
Алаяна без ропота занималась домашним хозяйством, даже нашла себе занятие по душе — стала коз чесать, пряжу делать и вязать из нее. Когда Пелагея получила от Алаяны в подарок первую связанную вечерами шаль, долго крутила ее в руках, стараясь найти к чему придраться, но потом накинула на свои плечи и подошла к небольшому зеркальцу, которое было в кухне у входа, довольно плечами повела. Шаль была красивой, теплой и легкой. Таких ни у кого в селе не найти.
— Будешь шали вязать, — наконец сказала она снисходительным тоном. — Хоть какая-то от тебя польза.
С того времени так и повелось — днем Алаяна домашними делами занималась, а вечером уходила в свою коморку и при скудном свете коптящего светильника вязала шали, которые Пелагея продавала за большие деньги своим кумушкам.
Шло время, Иван больше не возвращался к разговору с Алаяной о том, что хотел взять ее в жены. Он по-прежнему смотрел на нее, когда они вечером собирались за ужином, словно на что-то прекрасное, но молчал.
* * *
Иван вместе с отцом рано утром уходили в поле и возвращался домой поздно вечером. Иногда они уезжали на свой дальний земельный надел на несколько дней. Несколько раз вместе с соседом уходили в лес, чтобы запастить дичиной. Лето в этом году было щедрым к селянам, урожай ржи, фруктов и овощей был таким большим, что даже старожилы не помнили такого. Требовалось много сил, чтобы все это сохранить. Соседи помогали друг другу, обещая по осени обязательно устроить гуляния по такому радостному поводу. Алаяну Пелагея никуда не выпускала из дома, только изредка брала с собой на торг, когда собиралась накупить много товаров. Не дело Пелагее самой носить тяжести.
Девушка все время ждала, когда Иван подойдет к ней и они обязательно обо всем поговорят, она давно уже в душе согласилась стать его женой. Но каждый раз он быстро ужинал и уходил в свою комнату, все реже смотрел на нее, прятал от нее свой взгляд. Алаяна, убрав со стола и вымыв посуду, уходила в свою каморку, прислушиваясь к звукам дома, все ожидая, когда Иван придет к ней. Но шло время, а он все не шел. И чем дальше, тем больше Пелагея нагружала ее работой, обращалась все хуже и хуже, словно мстила за что-то.
Когда были закончены все работы в поле, собран урожай, Иван по вечерам стал часто уходить из дома со своей гармошкой. Алаяна, сидя на небольшой скамеечке у сараюшки позади дома, кутаясь в свою шаль, что в память о матушки осталась, слышала, как веселится молодежь в центре села у большого костра. Иногда она пробиралась темными дворами к месту сборища и из тени кустов сирени смотрела на Ивана, который сидел в кругу молодежи и играл веселые песни, любовалась им. И видела рядом с ним девушку — дочь местного старосты, которая теснилась к Ивану, обнимала его одной рукой, клала ему голову на плечо. Тогда сердечко Алаяны сжималось острой болью, в глазах появлялись слезы. Ну зачем же тогда он говорил ей, что женой хочет назвать? Разве так можно поступать с ней? Разве она этого заслужила? Никто Ивана не заставлял говорить такие слова. Алаяна тихо уходила домой, закрывалась в своей комнатке, где Иван сделал ей топчан, который занял почти все пространство, тихо плакала, стараясь, чтобы Пелагея не услышала ее плач.
И еще беда случилась. По осени заметил как-то Алаяну на торге, куда она ходила вместе с Пелагеей, Григорий — брат Лады, сын старосты, высокий темноглазый, с темными кудрями, за которыми девки сельские толпами бегали. С того дня стал часто приходить в дом к Матвею по каким-то мелким делам и при этом косил взглядом на Алаяну, которая работала в огороде. В один день, когда Пелагея зашла в дом, оставив Григория во дворе, он подскочил к девушке, которая в огороде копалась, схватил за руку, подтащил к сараюшке, прижал к стене, стал лапать руками за тело, стараясь достать до груди, губами своими к лицу ее тянуться и шептать:
— Ну что же ты такая недотрога. Будь нежной со мной, и я сделаю тебе подарок. Хочешь новый платок, костяной гребень, сережки? Все у тебя будет, только разреши обнять тебя. Не артачься, тебе понравится. Как увидел тебя, покой потерял, хочу тебя, засыпаю, лицо твое вижу.
— Прошу, отпусти, — Алаяна пыталась оттолкнуть его, но он схватил ее рукой за талию, прижал к себе, стараясь поцеловать.
— Ты такая красивая, что я голову потерял от тебя. Все равно ты станешь моей, я узнаю твое тело.
Силы были не равные, парню удалось задрать ее юбку, схватить рукой за ее коленку, мазнуть губами по щеке. Слезы лились из глаз Алаяны, она сопротивлялась из последних сил, понимая, что еще немного и Григорий просто сломит ее. Платье трещало, вот-вот и порвет его.
Спас тогда Алаяну крик Пелагеи, которая вышла из дома
