от этого, но совместные выезды мне надоели. И на всех школьных мероприятиях мама обязательно со мной. Я уже не могу.
– Данечка, сыночек. Ну, ты чего? Посмотри, красота какая.
– Мам, ну и снимай её. Я тут при чём?
– Даня, не говори глупости! Это на память! Что ты тут был!
Камера щёлкает и щёлкает. Мамин громкий голос, кажется, слышат все вокруг.
– Волосы поправь! Сюда повернись! Вытяни руку, как будто на ладошке крепость держишь. Теперь покажи сердечко.
Мне хочется провалиться сквозь землю. И так всегда.
В памяти всплывает другая наша вылазка. День, когда мы ездили на экскурсию и остановились по пути. Тогда мама, выбравшись из экскурсионного автобуса, рванула занимать очередь в туалет:
– Даня, надо обязательно сходить. Терпеть вредно.
Я не пошёл за ней. Решил просто размять ноги, пока она отвлеклась на поиски туалета. Но разве от неё отвяжешься! Через пару минут мама, решительно схватив мою руку, тащила меня к туалету сквозь длинную очередь людей.
– Я стояла, – огрызается она на ходу, – просто ребёнок отошёл!
Я напоминал щенка-переростка, которого хозяйка тащит куда-то на поводке, а тот упирается всеми четырьмя лапами.
И люди в очереди даже не возмущались. Они просто смеялись, потому что уже поняли, с кем имеют дело.
Когда час назад мы всей экскурсией остановились возле источника и наш гид сказал, что здешняя вода очень полезна, особенно для зрения, матушка заставила меня умыться. Я нехотя сунул палец под струю, потом небрежно провёл им по глазам, но маму не прове-дёшь.
– Сильнее намочи, чтоб внутрь попала, – бойко хлопотала она надо мной, – а ещё лучше – умойся, Данечка.
Люди терпеливо ждали, стоя с бутылками, чтобы набрать святой воды, и смотрели на этот цирк.
Всем было смешно. Только не мне. Мне было стыдно! Но что я мог сделать? Это мой крест по жизни. Боевая мама немолодого возраста, опекающая сына.
Бунтовать?
Но я же понимаю, почему она меня опекает. Я поздний ребёнок.
Мне почти четырнадцать, а маме… Ну, о возрасте женщины говорить не принято, но она старше мам всех моих одноклассников. Намного.
Это первая причина, а вторая – я не только поздний ребёнок, но и единственный. Мама уже ни на что не рассчитывала, а тут раз, и я нарисовался. Мужчина в семье.
Вот и отрываются теперь на мне мама и бабушка. Хоть бабушка и старенькая, но сил на десятерых внуков. А я один. Мне не дают ничего сделать самому. За меня всё решают. С меня сдувают пылинки.
Слышал такое выражение «душить любовью». Раньше я не понимал, как это вообще. Но чем старше становлюсь, тем отчётливее ощущаю, что и правда задыхаюсь. Всё больше и больше. А сделать ничего не могу. Потому что тряпка, маменькин сынок, бесхребетное существо. Так, наверное, думают все мои одноклассники. И понятно почему. До седьмого класса мама водила меня в школу за ручку. Как такое скроешь!
И дальше бы водила, но я всё-таки взбунтовался, и теперь мама просто идёт со мной рядом.
«Нам же по пути», – невинно говорит она. Хотя на работу ей совсем в другую сторону. Но это её не смущает. А меня – ужасно! Особенно когда нас видят мои одноклассники.
Она и в художку меня возит. Ладно бы на машине. На автобусе, потому что машины у нас нет.
Сколько раз я говорил, что могу поехать сам. Но мама не соглашается: «Мне так спокойнее, Даня!»
Я и в художку идти не хотел, но учительница в школе сказала, что у меня способности, и мама тут же решила сделать из меня великого живописца. А я хотел заняться спортом. Ну хоть каким-то, кроме шахмат.
Но мама отрезала:
– В синяках хочешь ходить? Покалечиться? Настучат по голове, а у тебя способности. Тебе беречься надо!
И бабушка с ней заодно.
Порой мне хочется очутиться на необитаемом острове, подальше от них.
Вон у Лерки из нашей группы мать вообще живёт отдельно. Лера скучает, а я даже поскучать не могу. Потому что моя всегда рядом. Каждую минуту. Диктует мне, как жить.
А у меня не получается настоять на своём, и поэтому я пошёл в художку.
Но я протестую. Негласно. В своих работах!
Чёрные и красные цвета в приоритете. Даже если они не нужны. В моих композициях обычно всё горит, тонет и рушится. Назло! Матери! Всем! Всем, кто считает меня маменькиным сынком.
Назло себе, потому что я тоже так считаю.
– Даня, пойдём посмотрим на ту крепость, – тормошит мама, и я рассеянно следую за ней. А в голове всплывают первые занятия рисованием.
2
– На прошлом уроке мы с вами изучали динамику и то, каким образом её можно показать на неподвижном листе, – сказала Татьяна Павловна. – Сегодня я прошу вас нарисовать композицию в движении. Помним, что в работе необязательно должен кто-то бежать. Динамику можно показать направлением линий и формой. Подумайте, как это можно сделать. Я в вас верю!
Через пятнадцать минут Татьяна Павловна посмотрела наши эскизы. Посоветовала, как сделать лучше, обсудила цвета.
Я ждал, когда она подойдёт ко мне, а внутри ощущалась такая тяжесть, словно во мне лежал огромный камень. Учительнице, наверное, не понравится моя работа. На листе всё горело. Пожар охватил город. Раздуваемый ветром, словно парус, огонь рвался из окон домов. И хотя эскиз не нужно было делать в цвете, я взял алую краску и широкой кистью нанёс жирные, обжигающие мазки. Гори всё алым пла-менем!
– Даня, как ты прекрасно показал динамику, – раздался за моей спиной голос Татьяны Павловны, – но как это страшно, когда горит город.
– И пусть, – сказал я, – тогда не останется давящих стен.
Татьяна Павловна посмотрела на меня внимательно:
– Мне нравится твой эскиз. Можешь переносить его на большой лист.
Она отошла к следующему ученику, а я сидел, и камень внутри меня рассыпался на части.
Неожиданно я сделал то, что хочу сам. Без подсказки мамы и наставлений бабушки.
Да, ужасно хотелось сбежать.
Но я не сбежал. Сам не знаю почему.
Вскоре я поймал себя на мысли, что художка начинает мне нравиться. У нас такая хорошая группа. Единственное, жаль, что из мальчиков, кроме меня, только Паша, а так в основном девчонки.
Самая младшая Оля. Она в пятом классе учится. А самая старшая Даша. Ей уже пятнадцать. Но все мы хорошо общаемся. Даже с Лидой. Хотя Лида – это отдельная история.
А ещё есть Катя. Я не знаю, откуда у человека столько
