Читаем без скачивания Власть оружия - Виктор Ночкин

— Вот, гляди. И ты гляди, Самоха. Я первым делом прикинул: ящики под стеной, шевелили их туда, под стену же, эвона следы. Я — сразу давай стены стучать. И что ж, пусто за стеной, послушай!

Раздался глухой стук — Востряк легонько бил костяшками пальцев по стальной обшивке схрона. Потом звук стал более легким и звонким, здесь уже отзывался только металл, за ним была пустота.

— О! Чуете? Чуете?! — горячился цеховой дознаватель. — Другой же звук! Ну а теперь глядите сюда!

Мажуга привстал на носки и заглянул поверх штабеля. Что творится у пола, ему было не видать, но и главное разобрал: Птаха легко выколупал гвозди, которыми был прибит стальной лист, потом подцепил обшивку и оттащил в сторону, открылся лаз.

— Вот! — с торжеством объявил Птаха. — Туда и выволокли! И след остался! Теперь возьмем гадов, возьмем тепленькими, когда они вновь полезут. Ведь полезут же, потому что не знают, что мы пропажи хватились! Я этих тварей хорошо знаю, манеру их изучил крысиную, если чего ценное нашли, не отстанут, пока все до гвоздика не вынесут!

Самоха, кряхтя, задом полез из узкого прохода. Выбрался туда, где просторней, стал мять округлую поясницу. Следом вылез Харитон и торжествующий дознаватель. Теперь и Мажуга сунулся глядеть дыру. Доски обшивки были частью подпилены и выломаны, стальной лист крепился к ним гвоздями, которые сейчас только для виду в старые дыры засунули. Проем уводил в темноту, виднелся слежавшийся грунт, мелкие обломки бетона, ржавчина и угли — земля Харькова. Дуновение ветерка ощущалось, веяло изнутри в проход. Значит, там, на другом конце лаза, нет поблизости вентиляционных выводов. Это нужно понимать харьковскую ситуацию: кто побогаче, тот обосновывается поблизости от источника отфильтрованного воздуха, а беднота живет в духоте и копоти. На том конце лаза — нищий квартал. А то и вовсе заброшенная полость под землей. Лезть туда незачем, да никто из присутствующих и не сумеет пробраться в этакую дыру.

— А ты уверен, что воры снова залезут? — спросил за спиной Самоха.

— А чего ж им не полезть? Тут добра много. Они, вон, потащили что поближе, им с рук сошло, значит и снова сунутся. А мы их возьмем.

— А установка? Она ж не у дырки стояла? Ее-то почему взяли?

— А кто их разберет, мутафагово отродье… Может, потому что ящик был вскрыт? — нашелся Птаха. — Вот пымаю хоть одного, тогда спрошу.

Харитон стал поддакивать дознавателю, а Мажуга, пользуясь тем, что они увлеклись спором, вытащил бечевку, которой замерил отпечаток украденного ящика и приложил к отверстию в стене. Получалось, ящик был лишь чуть-чуть меньше, чем дыра. А уж протащить его по лазу, прокопанному наспех, по неровному, да с торчащими обломками арматуры, и вовсе невозможно. Мажуга снова поглядел на следы, которые тянулись к лазу… теперь ему казалось, что их оставили, просто протянув сапогом по полу, по слою грязи и пыли.

Теперь, когда сомнения возникли, Мажуге многое казалось подозрительным, и как воры проделали дыру этак точно к секретному схрону, и как им удалось выдавить гвозди снаружи, и то, что вынесли ракетную установку вместе с зарядами к ней. Заряды впрямь были уложены под стеной, а установка? Она-то посередине склада! Объяснения всем этим странностям Игнаш не находил, значит, ему нужно подождать, понаблюдать за тем, как обернется дело. Рано или поздно он отыщет разгадку, виновный себя выдаст. Всегда так бывало — в старые-то времена. Неожиданно для самого себя Игнаш ощутил давным-давно забтый азарт. Дельце оказалось с подвохом, распутутать такое — просто удовольствие!

Когда Мажуга выбрался из тесного прохода, пушкари уже пришли к согласию, Птаха заканчивал объяснять свой план:

— Эти ворюги пока не знают, что мы пропажи хватились. Значит, снова захотят нагрянуть, еще чего стянуть, так? Так! Тут мы их подкараулим! Я здесь в засаде буду, за ящиками, сидеть станем тихо, ждать. Как появятся воры, мы их — хвать!

— Живым надо хоть одного взять, Востряк, — озабоченно вставил Самоха. — Если не схватишь хоть кого-то, все пропало. Концы придется искать заново.

— Возьмем живого! — уверенно пообещал пушкарский дознаватель. — Они ж не ждут, что мы их подстерегаем. Теплыми возьмем!

— Ну, гляди… А то знаю я тебя, ты чуть что — бить. Поимей в виду, если зашибешь вора при поимке, отправлю навечно наверх, в карательную колонну, — тут Самоха заговорил жестче, такой суровый тон не вязался с добродушным видом толстяка. — В самый головной дозор велю тебя ставить, чтобы там ума прибавили. Не шучу, заметь!

Птаха погрустнел, но все так же уверенно пообещал:

— Возьму теплым.

— Да-да, — вставил Харитон, — тут надо без промашки. Постарайся, Востряк.

Самоха обернулся к Игнашу:

— А ты, Ржавый, что скажешь? Прав Птаха, или как?

— Так вроде все сходится, — Мажуга развел руками. При этом краем глаза заметил, что дознаватель внимательно глядит на него. — Ежели захватит Птаха грабителей, ежели выколотит из них все… ну, насчет того, где покражу прячут, кто навел, да кто краденое у них покупает, ну и все такое прочее — тогда я без надобности. Мне чужого не надо, ты ж знаешь! Ну а я и мешать не буду, даже не сунусь, потому что…

При этих словах Птаха перевел дух, Мажуга это для себя отметил, и закончил:

— Потому что дела тут ваши, цеховые, тайные, мне и знать всего не полагается. Чем меньше буду знать, тем меньше у вас ко мне вопросов лишних. Пойду теперь в город, погляжу, как Харьков изменился, ну а после загляну, узнаю, чем обернулось. Если нет во мне нужды, так что ж, тогда восвояси стану собираться. Скажи, Птаха, как мыслишь, сколько ждать придется? Ну, покуда покрадчики возвернутся?

— А к вечеру в засаду стану. Раньше их не жди! — Востряк заговорил весело, уверенно. У него от души отлегло, когда понял, что Ржавый соваться не собирается. — Пока у нас работа, кто-то может и в схрон наведаться, воры лезть побоятся. Ну а как наши цеховые смену закончат, тогда здесь все стихнет, тут-то они и объявятся.

— А, ну, стало быть, времени у меня полно. Нынче ж утро? Никак не привыкну к городским порядкам, вечно лампочки светят, солнца не видать. Так я в город?

— Да-да, ступай, ступай, Игнаш, я распоряжусь, чтоб тебя пропускали в Управу, когда снова зайдешь, — рассеянно кивнул Самоха. — Скажу охране.

Игнаш поднялся наверх с пушкарями. По дороге Востряк толковал, что не будет никого лишнего к делу привлекать, потому что вопрос тут секретный, тайный. Обещал, что управится сам, да вот еще толстого парня возьмет, который вход в склады стережет. Ржавого проводили к выходу из Управы, Самоха велел караульным, чтобы Мажугу запомнили и впредь допускали без задержек. Харитон вышел из здания вместе с Игнашом — сказал, что в город идет по делам. Они прошли немного вместе по улице, оба помалкивали. Вдоль улицы дул ветерок, нес невесомую пыль, а вокруг шумел город — сновали харьковчане, торговались в лавках, обменивались приветствиями, болтали, из ярко освещенных окон кнайпы доносились визгливые звуки скрипки. Здесь, неподалеку от Управы, чаше попадались пушкари в черных безрукавках. Мажуга то и дело замечал, что на него поглядывают встречные — красная куртка, выцветшая кепка и рыжая шевелюра выделялись ярким пятном на серой улице, сразу привлекали внимание.

Потом Харитон свернул к спуску — у него были какие-то заботы уровнем ниже, так объяснил. С тем и распрощались.

Мажуга прошел по улице чуть дальше и тоже свернул вниз — захотелось побродить по знакомым местам. Он испытывал странное чувство, ему было приятно вспоминать старое славное время, ненадолго окунуться в привычную суету, и при этом он боялся воспоминаний, не хотел будить ощущение утраты, горечь от невозможности возвратить потерянное — то самое ощущение, которое погнало его прочь из Харькова. По дороге Игнаш несколько раз видел стайки мальцов в лохмотьях, но тех, прежних, которые работали вместе с торговкой слизневиками, он больше не приметил. Потом свернул в переулок, там было темнее, и ветер ощущался слабей. Если улица, ведущая к пушкарской Управе, кишела народом, то здесь было куда тише и прохожих мало. Да и те, что встретились, шагали быстро, спешили скорей добраться по своим делам. Мажуга еще раз свернул и оказался в полутемной галерее, которую и переулком-то не назовешь. Свет едва сочился сквозь щели между ставнями в окнах вторых этажей, а первые были вовсе темными, с заложенными кирпичом оконными проемами. Перекрытия тонули во мраке, если там и имелись когда-то светильники, то теперь они не горели.

И сразу нахлынуло — из памяти поднялись призраки прошлого, закружились в темноте вокруг Мажуги, завели тихими голосами печальную песню: «А помнишь? Вот здесь, на этом углу? А вон та куча мусора — она всегда здесь громоздится, и тогда была здесь, а вон то окно, помнишь? А вот эта облезлая дверь под разбитым фонарем? Помнишь? Помнишь? Помнишь?»